The 100

[Беллами Блейк — воздушный пират с дурной славой. Октавия — дочь Маркуса Кейна, который когда-то изгнал мать Блейка и его самого, еще ребенка, за нарушение закона. Уже повзрослевший Беллами захватывает Ковчег, чтобы совершить свою месть и отыскать утерянную сестру, которую он в последний раз видел еще младенцем] Маркус Кейн в Полисе кто-то вроде почетного узника, которого в ближайшем будущем ждет самая жестокая смерть. Его прелестная дочь — рычаг воздействия, и даже Хеда Лекса неодобрительно хмыкает, глядя, как лидер СкайКрю в очередной раз устремляется в ее тщательно охраняемые комнаты. Кого он истязает, этот безумец? Октавию, или же себя самого? Слепая ненависть и одержимость местью давно уже выжгли у Беллами Блейка в душе дыру — и эту дыру он надеется залатать с помощью жестокости. Лекса в жестокость больше не верит — у нее теперь приоритеты другие, для Беллами же время застыло давным-давно, и те перемены, которые происходили вокруг него, затрагивали его тело, но не израненную душу. Сломанный — вот каким он был. Выброшенный с Ковчега мальчишка, испуганный и обреченный на смерть, льнущий к плечу своей отчаявшейся матери, прячущийся за спинами других «преступников», сосланных на радиоактивную Землю на верную смерть — вот каким узнала Лекса Блейка, и этот мальчик с заплаканными глазами все еще бережно баюкал свою горечь утраты где-то в глубине темных зрачков взрослого, бескомпромиссного Блейка, который возглавил тринадцатый клан, захватил гору Уэзер, нашел корабль и поднял его в воздух, стал воздушным пиратом и добрался наконец до того, кто уничтожил его семью. Когда-то Кейн отобрал у Беллами его новорожденную сестру и сказал, что выбросит ее в открытый космос в назидание тем, кто нарушает закон. Теперь Беллами отобрал у Кейна его дочь и собирался любыми способами выяснить, что на самом деле стало с его сестрой. Маниакальная надежда на то, что малышка выжила, и была той неудержимой силой, которая вела Беллами вперед сквозь годы и препятствия. Он поклялся своей умирающей матери, что отыщет сестру, если она жива, и эта клятва стала его проклятием и смыслом жизни одновременно. Лекса знала Беллами уже много лет, они вместе проходили свое становление и, наверное, были друзьями — по крайней мере, они давно уже не пытались друг друга убить и даже порой давали друг другу советы. Может, ей стоило предостеречь его об Октавии? Впрочем, Беллами Блейк был из тех, кто окунается в безумие с головой и не вынырнет для того, чтобы вдохнуть воздуха, даже если это неизменно убьет его. А то, что влекло его к Октавии Кейн, было губительно…

***

— Мой отец еще жив? — беспокойство, сквозившее во взгляде Октавии, заставляло Беллами испытывать мрачное удовлетворение. Как и синяки на ее лице и теле, которые достались ей от него. — Он молит о смерти, поверь мне, — криво усмехнулся Блейк, оглядывая свою пленницу с долей презрения, но и какой-то жадностью во взгляде. Октавия чувствовала себя обнаженной под этим взглядом — пират и убийца, этот Блейк глядел не просто на нее, он словно способен был забраться ей под кожу, въестся в ее днк, раствориться в самой ее сути. — Ты омерзителен мне, — процедила девушка, на глазах вновь накипели слезы отчаяния, и она крепче стиснула кулаки, словно это могло бы помочь ей. — Истязать слабого старика — вот и все, что нужно знать о тебе и твоих методах, выродок! — Этот старик отправил меня и мою мать умирать от радиации, — холодно напомнил Беллами своей пленнице. — А мою крошечную сестру он собирался бросить в открытый космос, но это, конечно же, не вызывает у тебя омерзения? — Мой отец никогда бы не поступил так с младенцем, — упрямо помотала головой Октавия, не желая признавать правдой слова Блейка. — Он суров, но он никогда не был чудовищем, как… — Как я? — Беллами рассмеялся, жестко, недобро, и в его темных глазах появился нехороший блеск, когда он приблизился к девушке, прикованной к стене длинной цепью за шею. Он схватил Октавию за подбородок, вынуждая смотреть ему в лицо. — О, святой Маркус Кейн, ну конечно! Все на Ковчеге жили с промытыми мозгами, молясь на своего чудесного лидера, который буквально контролировал, кому и сколько вдыхать воздуха, и кому настало время умереть. Он был чудовищем всегда, Октавия. Но даже у чудовищ есть слабые места. У него это — ты, и потому я буду давить на это слабое место без устали. Из-за него погибла моя мать, из-за него я навсегда потерял сестру, из-за него я тот, кого ты так ненавидишь. Я — его творение от начала и до конца. Мы с тобой, пожалуй, почти брат и сестра. — Не смей звать себя моим братом, ублюдок! — Октавия замотала головой, чтобы высвободить подбородок из хватки Блейка, и тогда Беллами ударил ее по щеке, а затем, в каком-то диком порыве, прижал к себе и впился в ее губы неистовым, злым поцелуем, вымещая в нем не страсть, а боль и горечь. Октавия, дочь Маркуса Кейна, отчаянно билась в хватке Блейка всего несколько мгновений, а затем она обмякла и отдалась на волю своего мучителя, безучастная и покорная. Вот только пламя, сжигающее изнутри дьявола Блейка, каждый раз касалось и души Октавии — надрыв и глубокая тоска, смешанная с беспросветностью и ненавистью, захлестывали и ее, и тогда Октавия неизменно отвечала на поцелуи своего пленителя, и тогда она изгибалась в его объятиях и звенела струной, и тогда она забывала даже о том, что где-то рядом страдает ее отец: в ее вселенной оставался лишь Беллами Блейк, причиняющий ей боль и дарящий горькую сладость своей близости. Уходя, он не удостаивал ее даже взглядом — отвращение к самому себе заполняло Блейка до самых краев, дочь заклятого врага отвечала ему таким же нарочитым безмолвием: то, что они делали, было неправильно, и они даже не представляли, насколько.

***

Маркус Кейн висел на цепях, обмякший и израненный, покрытый коркой запекшейся старой крови и потеками свежей, его разбитое лицо заплыло, нос был сломан… Лекса видела узников и похуже — некоторых она сама доводила до такого состояния. Но отчего-то зрелище распятого Кейна вызывало в ней неприятную внутреннюю дрожь — она пожалела о том, что пришла к нему, в тот же миг, как переступила порог пыточной. Кейн захрипел, давая понять, что он в курсе, что у него посетители, и Лекса подошла ближе. Она все еще не была уверена в том, для чего пришла, но терзающее ее смутное беспокойство лишь усилилось, когда заплывшие щелочки глаз пленника обратились к ней. Это был страшный взгляд обреченного на смерть. — Этот мальчик однажды и вас погубит так же, как погубил нас, — разбитые губы едва шевелились, слова звучали невнятно, но Лекса все же поняла Кейна. — Этого мальчика таким сделал ты, — напомнила она раненому мужчине. — Вини в гибели своих людей себя, не его. — Ты пришла, чтобы воззвать к моей совести? — Кейн попытался рассмеяться, но лишь закашлялся и выплюнул под ноги Лексе сгусток крови. — Что ж, у тебя не вышло, кто бы ты не была. — Октавия — его сестра? — вопрос слетел с губ Лексы еще до того, как она успела обдумать его, и пристальный взгляд Кейна оказался красноречивее любого ответа. Во второй раз рассмеяться Кейну удалось — и это был смех не проигравшего, а победителя. — Что ж, значит я достану его и умирая здесь. — Нет, не достанешь, — проговорила Лекса твердо, блеснула холодная сталь в ее пальцах и из раскрытой раны на горле Маркуса Кейна ему на грудь хлынула кровь. Беллами будет в ярости, но по крайней мере не сойдет с ума от осознания, что ищет утешения в объятиях родной сестры. Маркус Кейн уже никогда не нанесет своего последнего удара, но истина имеет свойство становиться явью вопреки всем предосторожностям. Лекса надеялась, что этот случай станет исключением — Беллами Блейк и Октавия Кейн никогда не должны были узнать, что они одной крови, иначе их и без того сломанные жизни окончательно рухнут. Она умела хранить секреты — и этот собиралась беречь как зеницу ока.