The 100

Иногда Рэйвен хочется стереть из своей памяти прошлое подчистую — все равно в нем плохого было куда больше, чем хорошего. Жалкие крупицы счастья ни в какое сравнение не идут с тем невидимым багажом боли и отчаяния, который всегда при ней. А еще — мертвецы. Они окружают ее кольцом все более плотным, проникая каждую ночь в ее сны и обвиняя ее в том, что ее не было рядом тогда, когда они нуждались в ней. Как здорово, наверное, было бы стать свободной от щупалец злого рока, что впились в нее так беспощадно. Как здорово было бы избавиться от черных мыслей, тянущих на дно того бездонного омута, из которого однажды возврата не будет. Как здорово было бы… — Надираешься здесь в одиночку, Рейес? Мёрфи плюхается на стул рядом с ней, эдакий вечный бесцеремонный засранец, которого не волнует, рад ли кто-либо его компании. Он просто делает, что захочет — его политика потакать собственным желаниям для Рэйвен была чуждой, но в тайне она и сама хотела бы уметь ставить свои интересы превыше других. Возможно, это сделало бы ее мир чуточку ярче. — Найди себе собственный стакан, ладно? — хмуро бурчит Рейес, отбирая из цепких пальцев Мёрфи свою выпивку, на которую он уже успел позариться. — Аборигены наливают всем, и даже бесплатно. Да и свободных мест здесь более чем достаточно. — Все еще брезгуешь моим обществом? — хмыкает Мёрфи, но Рэйвен знает наверняка, что он не оскорблен. Этот парень знает себе цену, более того, он даже гордится тем, какой он сукин сын. И, пожалуй, делает это оправданно: самая его суть в том, чтобы выживать, и он делает это блестяще. Да, шагая по головам. Да, заключая сомнительные сделки. Да, порой демонстрируя удивительное благородство. Противоречивый плохой-хороший Мёрфи, он был уникален, этого у него было не отнять. — Я давно уже брезгую обществом любого из сотни, — обронила Рэйвен внезапно, хотя и не собиралась откровенничать с Мёрфи или с кем-то еще. Видимо, выпивка в Санктуме была дьявольски крепкой, не стоило ей так налегать на алкоголь. — И своим в том числе. — Насколько давно ты прониклась идеей, что все мы чудовища, разрушающие все вокруг? — Мёрфи все же отобрал у Рэйвен ее стакан, двумя глотками прикончил содержимое и выразительно взглянул на девушку, вскинув бровь. Кажется, он собирался сказать ей что-то, что заставит ее взорваться. — Не смей упоминать Зика, — предупредила она мрачно. Мёрфи усмехнулся: — Я не то, чтобы собирался… Но раз уж ты сама об этом заговорила, то разве я могу промолчать? — Он мертв, обсуждать тут больше нечего. — Да, он мертв, — согласно кивнул Мёрфи. — Вы знакомы с ним всего-то несколько недель, и я как-то упустил тот момент, когда он внезапно стал твоей эпической любовью, из-за потери которой ты превратилась в осуждающую всех и вся истеричку, которая с утра до вечера надирается санктумским пойлом наедине с собой. — Тебе обязательно быть таким уродом? — раздраженно вскинулась Рэйвен, но в следующий момент смущенно смолкла: Мёрфи накрыл ее беспокойную ладонь своей и прижал к поверхности стола. Когда он заговорил, голос его звучал мягко, но уверенно: — Ты не виновата в его смерти, Рейес. Никто не виноват. Шоу хотел быть героем, он им стал. Продолжай жить, потому что небеса все еще не рухнули. И перестань напиваться, это ни черта не помогает. Рэйвен в тот день больше не притронулась к выпивке. То, что Джон Мёрфи проявил к ней эмпатию, отчего-то было очень важным. Рэйвен сама не знала, почему: ей стоило бы ненавидеть этого парня, он превратил ее в калеку и десятки раз устраивал ситуации, которые приводили их всех к плохим решениям, но… Было в Мёрфи то, что Рэйвен безотчетно уважала — сила духа. Она свою как-то растеряла, и напоминание о том, что кто-то в нее еще верит, было той самой опорой, которая наконец помогла бы Рэйвен встать с колен. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ * * * — Кажется, сегодня мой черед читать тебе проповедь о вреде пьянства? На этот раз Рэйвен без приглашения подсела за столик к Джону, и тот состроил ей унылую мину, которая могла обозначать все, что угодно. — Только не говори мне, что надираешься с утра санктумским пойлом из-за того, что Эмори предпочла тебе местного красавчика? — О, Рейес, сарказм — это не твое, — фыркнул Мёрфи. — Скатываешься в банальную пошлятину. — Ну, ты хотя бы улыбнулся, — повела плечом Рэйвен, а затем, предвосхитив движение Джона, первой сомкнула пальцы вокруг его стакана с выпивкой. — Хочешь совет? — Нет, — честно ответил Мёрфи. — Но ты же все равно не отстанешь, так что давай, выкладывай. — Притворись, что всего этого не было, — Рэйвен отодвинула стакан на край стола, а сама наклонилась вперед, ближе к Джону. — Всего, что причиняет тебе боль. Сначала это кажется нелепым, но со временем… Со временем привыкаешь, и то, что заставляло тебя страдать, кажется всего лишь отголоском сна, не больше. — Это фактически мой совет тебе, который я дал тебе три недели назад, — моргнув, отозвался Джон. — Но спасибо, конечно. — Хочешь помочь мне в мастерской сегодня? — А Эмори тебе разве больше не помогает? — Эмори теперь помогает Райкеру, а я снова осталась одна. — Никто не должен оставаться один, Рейес. — Вот и я о том же, Мёрфи. Так ты согласен? Они улыбнулись друг другу, и впервые это было как-то иначе — без скрытых подтекстов, без тайных мыслей, без настороженности и сомнений. Если бы кто-нибудь прежде сказал Рэйвен Рейес, что однажды она будет доверять Джону Мёрфи, она бы послала этого человека к черту. Но времена меняются — к счастью.