Сломаны, но не сломлены

Сегодня я приглашаю его на танец. Просто так. Потому что хочу. Потому что он столь задумчив. Для того, чтоб развеять его печаль. Под одинокой лампой в мансарде. В пустой запыленной мансарде. Только два человека, лампа и магнитофон, услужливо меняющий песню. Я приглашаю Франческо на танец. — Ты серьезно? — Вполне, — пожимаю плечами и подаю Чесу руку, улыбаясь. Ребром. Как для рукопожатия. Глупо, согласен, но даже здесь я нахожу место призрачному символизму. — Сколько уже этой песне? Лет сто сорок? — мальчишка смешливо морщит нос, мягко отпуская мою руку для того, чтобы своими обвить мою шею. — Больше. — Я почему-то не сомневался даже. Чес не унимается, словно ожидая от меня ответа на шуточки в адрес играющей песни. — Какие же слюни ты слушаешь… — Это не слюни, молодой человек. К вашему сведению — это почти что классика теперь. — Теперь это тухлятина забытая. — От этого она не менее прекрасна… К тому же, готов поспорить, что отныне она будет ассоциироваться исключительно со мной. — Может быть, — Чес мечтательно прикрывает веки и улыбается. — А еще эта песня станет твоей любимой. Она будет стоять на повторе в твоем плеере. Франческо на это ничего не отвечает и только крепче прижимается к моей груди. Доверчиво, трогательно, так по-детски. Выдыхаю куда-то в потолок, поглаживая большими пальцами его ребра под свободной домашней футболкой. Держу его, словно вазу хрустальную. Хрупкую. Какое избитое сравнение… Веду носом от мочки его уха по изгибу тонкой шеи к плечу. Коротко целую в ключицу. Франческо мило смеется. Даже не смеется — усмехается, скорее фыркает. А затем, встав на цыпочки, мягкими губами тычется в мою шею, языком проходится по кадыку. Чертенок. Нервно сглатываю, и кадык от этого прыгает вверх-вниз, от чего Чес тихо смеется. Затем снова целует в то же место. Мне давно не было так паршиво. От этих двояких чувств. От слез, которые так и не были пролиты. А теперь они цепко вгрызаются в горло, чьи ядовитые укусы сцеловывает мой малыш. — Ты ведь ненавидишь танцевать, Эм, — глухо говорит в мою грудь Франческо. — Не сегодня. Тем более — я танцую с тобой. С тобой я готов даже смерть разделить. — Не надо, — мальчишка пальцами сминает мою рубашку, притягивая меня к себе. Он уже догадывается. Он знает. Но мы оба боимся заговорить на эту тему. Мы лишь оттягиваем момент. — Твой врач… — Он звонил? — Угу, — тупо отвечаю на вопрос. Ходим вокруг да около. Не знаем, как подступиться. Нелепая игра. — И почему не мне? — Наверно, решил, что так лучше… — М… и что сказал? Незаметно мы перестаем покачиваться на месте, даже двигаться перестаем. Кажется, оба задерживаем дыхание. Тяжко. Страшно. Несправедливо… — Результаты… Пришли во вторник. Нужно подъехать сегодня-завтра. Теперь уже завтра. Сейчас темно, да и… — Что он сказал тебе? — прерывает мой треп Чес. Я готов упасть на колени перед этим парнем. Перед моим парнем. Перед всей моей жизнью. Я так близок к истерике. Но я держусь из последних сил. Мне нужно ему сказать… «Хочу услышать это от того, кого люблю, а не от безликих людей в белых халатах»… Так он сказал однажды. Не дай бог мне услышать снова… — Твои клетки… уровень CD4 — падает… — И что теперь? Что теперь? А теперь опять новая антиретровирусная терапия. Опять бесконечная тошнота, боли, снижение веса. В лучшем случае — нам снова придется пережить тот ужас, с коим мы столкнулись еще в России. О худшем я не хочу даже думать… Мне казалось, что все позади. Что мы выиграли. — Мы будем бороться. — Бороться? — Чес отходит от меня на шаг, и только тогда — в тусклом свете лампы, я замечаю блеск на его щеках, — за что бороться, Эм? Ничего не осталось! Мы боролись однажды. И что? Я снова падаю вместе с количеством клеток! За что нам бороться с тобой, скажи?! Что мы выиграем? Месяц? Год? А потом? Потом я помру, а ты только бабло в меня вливаешь тоннами, блять… Франческо зло утирает с щеки слезу, часто моргая. Подхожу к нему и обнимаю за плечи, сгребая в охапку. Качаю, как ребенка. Моего ребенка… — Зачем все это? Чего ради? Ради паршивых месяцев, большинство из которых я промучаюсь и проведу головой в толчке. Все, что я буду видеть все эти дни — это как течет вода в унитазе. Зачем, Эм? — Зачем тогда я живу, а? Никто не знает, сколько ему уготовлено. Возможно, я проживу даже меньше твоего… Все слова звучат как-то глупо, совсем неправильно… Но Чес понимает меня, не обращает внимания на корявую речь. Или делает вид. — Я сдохну, как собака, — выстрел. Франческо ранит меня своими словами. Зачем же так? — Нет… — Что «нет», Семен?! Так и будет! — Ты не умрешь, как собака. Ты по определению так умереть не можешь, ведь я люблю тебя! — Что с того?! Я ведь все равно умру, понимаешь ты, нет?! Меня злит весь этот диалог. Немерено. — Я тоже когда-нибудь сдохну, Франческо! Не будь таким… — Каким? Ну же, смелей! Давай! — мальчишка вскидывает голову и открывает рот. Я зол. — Таким единоличным… — Ах, извините, что я думаю о себе в момент, когда вся жизнь моя рушится. Я умираю! — Мы все умираем, Франческо! Все! — Да, но не все заражены. Ты. Ты не болен ВИЧ. У тебя его нет. Ты не умрешь от этого. Понимаешь, о чем я? Этой фразой он сражает меня… — И ты винишь меня в том, что я не болен ВИЧ. Франческо, ты… хах… как ты… — Я не виню тебя! — Хочешь, чтобы я получил это? Давай… — Нет, Эм… — Давай! Я сейчас просто возьму тот шприц, и все. Нет проблем! — Семен! Эми. Нет… нет, милый, нет… Франческо сам обнимает меня, и мы оседаем на пол. Он укладывает мою голову себе на грудь. Ведет рукой по волосам. Ласкает. — Прости меня… мне просто… просто я — дурак. Я перенервничал. Прости, Эм. Я мудак, я знаю… — Никогда. Слышишь? Никогда так больше не говори! Да я больше жизни люблю тебя, глупый! Я ведь не знаю, что со мной будет, если ты меня оставишь… мальчик мой… Чес коротко кивает, как бы соглашаясь. И расстегивает на мне рубашку. Тянет с плеч. Я стелю на пол и укладываю на нее Франческо. Сегодня я приглашаю его на свои похороны, ибо часть меня умерла после звонка врача… Несправедливо…