Сломаны, но не сломлены

Сегодня впервые за долгое время мы ужинаем за нашим обеденным столом на кухне. Я даже приготовил спагетти с соусом и куриные котлеты. Все, как любит Франческо. С того момента, как нам назначили новую терапию, парень все время ел в постели. Признаться, весь наш мир сократился до размеров двухместной кровати… Чес ел, спал в постели, в ней же плакал. Очень часто плакал. У мальчишки совсем нарушена психика, как больно мне бы ни было это признавать. Всю душу ребенку разворотила эта болезнь. Врач же уверял меня в том, что состояние Чеса — это даже лучше положенной нормы. Нормы… Как вообще можно принимать за норму регулярные нервные срывы, истерики несколько раз в неделю и вечные мысли о смерти? Франческо как-то раз сказал, что не желает больше так жить, что не хочет мучиться и страдать изо дня в день. Именно тогда я серьезно испугался, и до сих пор волнуюсь за его состояние. Не только физическое, но и душевное… Мелкий почти не разговаривает со мной — да и вообще ни с кем. Он смертельно обижен на меня за то, что я запретил ему пока ходить в зал. Сам ведь осознает, что просто не сможет танцевать, но быть обиженным, видимо, для него интереснее. — Макароны проварились нормально? Вкусно? — я сжимаю вилку меж пальцев, пожалуй, изо всех своих чертовых сил. Мальчишка лишь равнодушно пожимает плечами и шумно всасывает последнюю макаронину. У него совершенно отсутствующий взгляд, полное безразличие. Но я не могу винить в том Франческо… Я хочу задать лишь один вопрос той силе, кому однажды молился мой мальчик. За что? За что у меня отняли того юного светлого парнишку: веселого, стойкого, сильного? Где мой хитрый чертенок со смешинками в глазах? Где его смех? Его грация, резвость, активность… Все разрушили… Моего Франческо, мое лето! Да! У меня отняли лето, и теперь в душе моей ледяная зима. Мне бесконечно больно. Я не могу его вот так потерять… — Мне нравится… Скрещиваю руки на груди, словно в ответ закрываясь от Чеса, и вальяжно откидываюсь на спинку стула. Кажется, я выгляжу полным болваном, ведь мальчишка совсем не реагирует. От этого начинаю нервно потирать свою колючую щеку. Нужно что-то делать! — Мне понравился твой жест, Франческо, — добавляю уже громче, и это, кажется, имеет действие… Парень вскидывает на меня свой хмурый взгляд из-под бровей, склонившись над уже пустой тарелкой. Я демонстративно облизываюсь, и Чес явно залипает на моих губах. Веду себя, как те старшеклассницы в школе, где я работал. Чертова кокетка. Я готов перед ним сейчас хоть голой задницей в «юбке» сверкать, лишь бы разговорить мальчишку. — Ты только что всосал эту макаронину, — делаю акцент на слове максимально похабно, пусть звучит, как вызов, — и это было завораживающе. Весьма пикантно, но, знаешь, что меня огорчает? Жду хоть какой-то ответной реакции, хоть малейшей заинтересованности, но не получаю ее. Мне необходимо его «разболтать». Иначе все плохо может кончиться, ибо Чес в прошлый раз у дверей психолога кричал, что он — не псих, что ему не нужна помощь. — Ты растрачиваешь свои навыки напрасно. Я бы помог тебе направить их в нужное русло. Франческо на моих словах поджимает свои губы, будто я не говорю с ним о сексе, а именно принуждаю его. Стараюсь сгладить углы, но выходит еще более провокационно. Собственно, этого я и добиваюсь. Наверно… — Ты ведь не будешь против, малыш? А как насчет того, чтобы я полизал тебя, м? Аккуратно вылизал бы своего котенка — начал бы с шеи и спустился б к твоим ступням. Что скажешь? Но Чес ничего не говорит. Зато выразительно смотрит на меня в ожидании. И мне остается только продолжать. — Я хочу тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. На этом столе. Скинуть к чертям всю посуду и усадить тебя. Навалиться всем телом. Ты был бы послушным? От своих же слов завожусь как по щелчку. Пользуюсь старым приемом и касаюсь своей ногой ноги мальчишки под столом. Тот коротко вздрагивает, но не говорит ни слова. — Тшш, — для чего-то шиплю на Франческо, который и так молчит, — это всего лишь я. Здесь никого кроме нас. Только ты и я… Это его и пугает… Мы не спали с ним почти две недели. Разумеется, он боится… Я медленно, чтобы не напугать его больше, встаю из-за стола и внутренне ликую, ведь Чес следит за мной взглядом. Захожу за его спину и кладу свои руки ему на грудь. Веду вверх-вниз. Ткань линялой футболки приятно холодит ладони. Чуть царапаю. — Она ведь лишняя, не находишь? Я всегда — уже с момента нашей первой встречи считал твои майки, футболки, рубашки — лишними. Ты ведь помнишь нашу первую встречу? Помнишь? Наблюдаю за тем, как Чес дрожащей рукой тянется к бутылке вина. Кажется, малыш действительно помнит… Перехватываю бутылку, но не для того, чтобы убрать ее, а чтобы Франческо не облился. Сам же ставлю бокал и наливаю вино. Медленно. Все так же находясь за спиной малыша. Кладу подбородок ему на плечо и начинаю шептать. — Я тогда жутко завелся, Чес. У тебя еще были светлые волосы, кажется. Да? Я хотел намотать их на свой кулак и вытрахать тебя так, чтобы при ходьбе ты еще неделю меня вспоминал. Я берег тебя. Может, не стоит этого делать? Быть может, я возьму тебя грубо прямо сейчас? Я кусаю его за загривок, оттянув на шее край голубой футболки. Мой милый всхлипывает, и я собственноручно подношу «запотевший» бокал к его дрожащим губам. Что меня удивляет, так это покорность мальчишки. Он сразу же начинает пить мелкими глотками. Словно по приказу. В одной моей руке — бокал, другая ведет от шеи Франческо вверх. Мягко поглаживает линию скулы, край его тонкого ушка. Я наклоняюсь все ближе и наконец вбираю в рот его мочку. Аккуратно посасываю и, отцепившись, твержу, что непременно трахну его. Вдруг моя рука неожиданно дрогнула… я услышал странный звук. Франческо! Бокал был очень хрупким, и Чес откусил его часть. Резко бросаю бокал и разворачиваю мальчишку к себе. Давлю на его щеки и лезу пальцами Франческо в рот. Достаю стекло. — Открой рот! Шире! Франческо, быстро открой рот! Я должен посмотреть! Там есть еще осколки? У малыша дрожат губы так, словно он вот-вот разревется. Отпускаю его и бегу к телефону. Господи! — Мы едем к врачу! Где твои вещи? — Эм… Я застываю на месте и возвращаюсь, ведь Чес зовет меня… и из его уст мое имя звучит, как нечто совсем мне не знакомое. — Нет стекла… оно не раскрошилось… Прости меня… — Чес... мой хороший. Ничего… ничего, маленький… Мы купим еще. И разобьем всю старую посуду. Хочешь? На счастье… Тогда с ресниц Франческо срывается и бежит по щеке крупная слеза. Он плачет, а я прижимаю его к себе. Целую в макушку, качаю на руках и понимаю, что он просит прощения вовсе не за бокал…