Сломаны, но не сломлены

Я неожиданно для себя осознал, что почти любая песня начинает звучать лучше, если звук сделать погромче. И на душе становится гораздо легче, если выпить побольше… Само собой — я шучу. Нихера это правило не работает в действительности. В этой жалкой забегаловке прескверная музыка. Она грохочет, кажется, даже из моего стакана и бьет по ушам не хуже отбойного молотка. А на душе вовсе не легчает от того, что я в одно тело вылил почти всю бутылку коньяка. На дне еще плещется янтарная жидкость, а мне от этого, знаете ли, совсем… совсем не легче… Я ушел. Просто взял свои ключи с тумбочки, телефон, пару смятых купюр из кошелька, снял с вешалки свой плащ и ушел. Не хлопнув дверью, а осторожно прикрыв ее за собой. И не потому, что струсил или сдался — вовсе нет. А потому, что он этого захотел. Он сказал мне уйти. Он сказал, что я — жалок, что не может больше смотреть на то, как я цепляюсь за любую возможность, которую мы давно потеряли. Франческо опустил руки, и я ушел. Я должен признаться в том, что устал. Мне так надоело тянуть эту лямку в одиночку. Надоело дышать в полгруди и чувствовать, как сама смерть за моей спиной злобно скалится, ведет ногтем вдоль по спине, вскрывая кожу для того, чтобы вырвать мой позвоночник. Я стремительно теряю зрение и уже ношу очки. А еще все время горблюсь под тяжестью той ноши, что несу на своих плечах уже несколько лет. Алкоголь и тщедушная атмосфера одиночества позволяет раскиснуть и помогает вспомнить тех, кого я любил и люблю до сих пор. Но тяжело вспомнить того, о ком ты никогда не забывал. Не было в моей памяти ни дня, когда я бы не думал о Франческо, о Димке… Он был так похож на Чеса… Такой же кудрявый. У меня, видимо, пунктик на кудрявых волосах. Даже моя первая любовь — Алинка Скворцова — носила милые кучеряшки. Франческо напомнил мне моего Димку в тот день. Возможно, именно поэтому я запал на него тогда в электричке. Поэтому остался. Я не смог бы уйти и упустить возможность спасти его. «Не уберег Диму, но постараюсь сберечь этого мальчишку», — думал я. А что теперь? Не сберег? Похожи внешне, но характер у каждого свой, не похожий. Дима был покладистым, тихим. Он был вечно задумчив — любил размышлять обо всем и ни о чем одновременно. Спокойная осень. Франческо же — буйное лето, жаркое, знойное. Он ворвался в мою жизнь с громким свистом, с веселым визгом. И мне страшно представить, что случится, если он все-таки уйдет. С жутким хрипом в груди… Если Димка был покорным, то Франческо самому удалось покорить меня. Наверное, из-за этого я чувствую с ним себя иначе. Просто по-другому… Я старею. Об этом кричит мне моя седина, мои очки на столе, даже не возраст. Мне быстро надоедает музыка, у меня перед глазами все плывет. И не понятно — от того ли, что я снял очки или от выпитого мною сегодняшним вечером. Я безмерно горд тем, что даже в состоянии пьяной свиньи я способен строить недурные выражения. Порой даже забалтываюсь до того, что теряю суть, чего немного стыжусь. Я бы выпил еще, но приходится выметаться, так как сисястая баба трясет меня за плечо и говорит что-то про закрытие бара… дура! На улице ливень, я не хочу уходить, но ее писклявый визг заставляет меня подобраться и бросить на стол деньги, не считая. Я все равно оставил больше положенного. Забираю очки и бегу до машины. Сажусь за руль. Понимаю, что идея не самая лучшая, но мне не хочется оставлять тачку в этом районе. Мне становится дурно, когда дворники начинают маячить перед глазами. Еду домой, но вспоминаю о ссоре. Что это было? Ссора ли? Это был лишь тихий монолог, скупая просьба уйти. И раз так, то сегодня домой я не вернусь. Выворачиваю руль и еду — просто так. По пути не известно куда я чуть ли не врезаюсь в фонарный столб на повороте, мне дважды посигналили встречные машины, когда я въезжал на мост. И я зачем-то бросаю взгляд на спидометр только тогда, когда стрелки на нем начинают «падать». Я торможу со свистом, заметив у перил некий силуэт. Не понимаю, зачем выхожу из машины, даже после того, как пролетаю мимо. Завтра я решу, что мне следовало бы подумать прежде всего о сохранности собственной жизни, если, конечно, вспомню об этом. Или если вообще останусь в живых. Страха нет. Все притупил алкоголь. Я даже не вытаскиваю ключ из замка зажигания — бросаюсь к тонкой фигурке и, пробежав пару метров, понимаю, что это — юноша. Он стоит на самом краю, вцепившись в перила, и смотрит вниз. В рекордные секунды подлетаю к юнцу и хватаю его чуть ниже плеча за скользкую ткань ветровки, дергаю на себя. Тот смотрит на меня во все глаза, но совсем скоро хмурит брови и бросает короткое «Сгинь». — Разве я так похож на черта, чтобы ты приказывал мне сгинуть? — мой голос чертовски дрожит, хоть я и стараюсь выглядеть спокойным. Я действительно пересрался, что этот пацаненок прыгнет вниз. Под подошвами несколько десятков метров, и от этой мысли мне становится муторно. Силком тащу парня от перил. — Ты нормальный вообще? Кто ты такой?! Пусти… Пусти, бля! — его голос оказывается совсем юношеским. Либо я настолько пьян, либо мне кажется, что голос у парнишки еще не сломался до конца. Впрочем, это сложно понять за его криками. — Зачем? Дать тебе шагнуть вниз? — Ты придурок совсем?! Че те надо от меня? — Ровным счетом — ничего. Просто ехал мимо и заметил человека на мосту в позднее время. Подумал, что тебе может понадобиться моя помощь. Что ты вообще здесь делаешь? — Тебя ебет вообще?! — Понятно… пошли-ка… Наверно, я слишком сильно дергаю его в сторону тачки, ибо парень в ответ больно бьет меня по ребру и срывается на визг. — Куда ты тянешь меня, сукин сын?! Старый хрен! — В машину! И мне даже сорока еще нет. — Кого блять ебет?! Хер я куда с тобой поеду! Ты накуренный ебланат! Такого отборного мата я не слышал давно… он действует на меня весьма отрезвляюще. По крайней мере — перед глазами стоит четкая картинка. — Я не накурен, а всего лишь пьян. — Я не поеду, пусти! — Пустить?! Пустить, говоришь?! Хорошо! Теперь тяну его к перилам, но все-таки крепче хватаюсь за его плечи. Парень этого не замечает, ибо занят другим. А именно — избиением меня. Я все же дотаскиваю его до края и заламываю руки за спиной, толкая того лицом вниз через перила. — Отпустить? Говори же! Пустить тебя?! Хочешь, я тебе даже помогу — подтолкну тебя! Даром. Хуй мне что от тебя нужно, малолетний придурок! Жизнь не мила, да? Подружка бросила?! В штаны спустил раньше положенного?! Кидайся вниз тогда, хули ты ждешь?! Наконец я слышу нескрываемые рыдания и тогда тяну мальчишку за капюшон. В свете фонарей лицо его кажется бардовым. Весь в слезах. Он размазывает сопли под носом своим рукавом и цепляется в края моего плаща. Чтобы обнять… Он рыдает так сильно, что я грудью ощущаю, как его трясет. Прижимаю к себе и невольно вспоминаю о Франческо. Дышу поверхностно и поднимаю голову, чтобы дождь окончательно смыл с меня вечер в кабаке. От опьянения, кажется, совсем ничего не осталось. Минуты две стоим, не двигаясь, после чего говорю: «Так, мне надоело мокнуть, у меня слабое горло. Еще простужусь. Пожалей старого хрена. Поехали. Пожрем че-нить, не реви». Есть на самом деле не хочется ни мне, ни ему — точно. Но только под таким предлогом мне удается усадить мальчишку в машину. Часы показывают мне два-сорок. Я уже несколько лет не «гулял так поздно». Я собираюсь ехать в ближайшую гостиницу, но вдруг слышу вибрацию. На экране телефона высвечиваются три буквы. Нет, мои любимые буквы, чье звучание заставляет сердце стучать ускорено. «Ответить». В трубке я слышу заплаканный голос. «Вернись ко мне, Эм». Слишком много слез на сегодня. Я говорю, что уже еду и попутно смотрю на мальчишку. Он скидывает свои ботинки и поджимает ноги к подбородку, обняв себя за колени. Когда паркую машину у дома, мой странный спутник уже спит…