Сломаны, но не сломлены

Мне и раньше доводилось видеть, как ломаются люди. Наблюдал за тем, как у них в буквальном смысле опускаются плечи от того, что где-то там… в глубине души гаснет последняя надежда. Но я не хочу видеть, как гаснет мой любимый человек… Единственный, на ком я действительно зациклен — моя паранойя, моя боль, свежая рана, что все еще кровит. Мне больно и так страшно… непозволительно страшно. Настолько, что руки дрожат. Успокоение я могу найти лишь в Франческо, в главном источнике моей боли и безграничного счастья. Он погружается во мрак все глубже и более прочно. А я боюсь, что мальчику будет очень сложно идти на свет, искать спасение. Наверное, поэтому я стараюсь отгородить парня от любых мыслей о болезни, хотя бы насколько это представляется возможным. Так по-детски эгоистично, в какой-то мере наивно и отчаянно я пытаюсь изолировать Чеса от всех ВИЧ-инфицированных, но все мои попытки — это не злоба. Это моя любовь к нему. Слепая? Может быть, но это не имеет никакого значения сейчас. Меня словно обдает кипятком, когда я слышу от Дениса о его болезни. Одно слово, которое мне приходилось слышать или произносить каждый день, будто парализует меня. Страшно представить эмоции Франческо, а потому я и пытаюсь так глупо перевести тему. В надежде, что у меня будет время поговорить с Денисом наедине когда-нибудь потом… не сейчас. — Не надо, Эм, я все слышал… Я перевожу взгляд на Чеса, и не могу даже пошевелиться — меня словно прибивает к дивану гвоздями. Мой мальчик как в замедленной съемке ставит тарелку с бутербродами на журнальный столик между гостиной и кухней и идет к нам. Глаза… его глаза… я еще никогда не видел столько сочувствия во взгляде двадцатилетних юнцов… Чес не похож на остальных. Он другой: более взрослый, рассудительный и… поломанный. Бедром толкает меня, призывая продвинуться, и усаживается вплотную с Денисом, я же сажусь на корточки перед парнями, складывая ладони у лица. Сколько искалеченных душ мне придется спасти? За скольких придется молиться, боже?! — Это… дерьмово, парень, — лицо Франческо искажается болью, и он берется рукой чуть ниже плеча Дениса, но тот в своей грубоватой манере сбрасывает ладонь. — Дерьмово… ты даже не знаешь, что я чувствую сейчас. Я готов был с моста вниз головой… черт! Твой муженек вытащил меня за шкирку с того света. Он у тебя святой, что ли? В любом случае тебе лучше всего заткнуться сейчас, ведь ты даже понятия не имеешь, насколько это дерьмово… Внутри меня рождается возглас негодования. Как он смеет говорить такое? То, что пришлось пережить Франческо… у меня не находится слов. Но одного взгляда достаточно, чтобы убить во мне возмущение. Спокойно-печального взгляда… — Я знаю, — уже тише, но более настойчиво произносит Чес и снова кладет ладонь теперь уже на плечо парня. На сей раз Денис не убирает ее. Они смотрят друг на друга минуту, но мне кажется, что проходит десяток… Франческо спокоен как никогда. Но вот Денис… Он потрясен. Пожалуй, как и я в тот день, когда узнал о болезни моего мальчика. Полное непонимание и неверие… Денис, как и я, ищет подвох, думает, что сейчас Чес скажет, что это — все-лишь шутка… Злая шутка. «Думаю, вам есть, о чем поговорить, ребята», — хлопаю себя по коленям и поднимаюсь, коснувшись ноги Франческо. Тот коротко улыбается мне в ответ и кивает, позволяя уйти. И я покорно оставляю их одних. Иду в комнату и разбираю постель. Чес еще даже не ложился. Посмотрев на цифры электронных часов на потолке, я засекаю время для интереса. Проходит примерно двадцать минут, после чего в комнату буквально забегает Франческо. Он быстро семенит до прикроватной тумбы, зачем-то достает оттуда свои таблетки и снова выходит, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи. Что ж… я не имею ничего против. Даже мысленно ругаю себя за то, что старался помешать этому разговору. Не знаю, что конкретно обсуждали парни, но спустя еще двадцать пять минут Франческо приходит с улыбкой на губах, и я подрываюсь с кровати, как взволнованный папаша в роддоме. Мальчишка улыбается, и я не верю сам себе… — Когда ты его сюда притащил, я решил, что он нас обчистит, — сразу же говорит Чес, сонно потирая пальцами переносицу. Легко толкает дверь ногой и идет ко мне. — А теперь? — А теперь мне его жаль… столько ему предстоит пройти… в семнадцать-то лет. Бедный парень… — Семнадцать? — наверно, слишком громко кричу я и хватаюсь за голову, — Господи… совсем ребенок! Как же его… — Грешит на поцелуй с какой-то девчонкой. Якобы, на тот момент у него и ранки, и язвочки на языке были. Не знаю… Мне кажется, он просто не хочет об этом говорить. Я бы и сам не стал, просто слишком много времени прошло. — Какая разница теперь… — Ну да. Но я все равно не могу поверить, что ты назвал меня своей женой… — А что… кажется, ты бы прекрасно справился с такой ролью. Чес начинает тихо смеяться и доверчиво виснет на моей шее. Как маленький становится на мои ступни и, надо сказать, с трудом, но мы доходим до постели, где я тянусь к его губам, но вместо поцелуя получаю его холодную ладонь. Франческо отворачивается. — Не надо… — Чес! У меня ведь ни ран, ни язв нет. Пожалуйста, не придумывай и не забивай свою головушку словами парня, который сам не знает, как заразился. — Откуда такая брезгливость? — Просто я слишком люблю тебя. — Просто я волнуюсь за нас… — Малыш, — все-таки накрываю его губы своими, но в голове теперь царапается мерзкая мысль, за что я ненавижу себя. Ненавижу за свой страх. Лишь теперь я осознаю в полной мере, как мне не хватало его поцелуев, его губ, его запаха. Чес пахнет чем-то особенным. Я никогда не встречал такого запаха. Индивидуальный аромат тела. Наверно, так пахнет солнце. Уверен — мое сердце ухает так громко, что в соседней комнате от стен отлетает этот рваный ритм. Все слишком громко: громко бьется сердце, громко целуемся, громко веду руками по его коже. Громко люблю его… Я и сам бы готов завопить, но звуки теряются где-то, когда Чес снимает с себя всю одежду и помогает в этом мне. Мы как дети держимся за руки, сидя на кровати — совершенно голые и до предела распаленные друг другом. Франческо закрывает глаза. Он склоняет голову передо мной и произносит то, отчего я задерживаю дыхание, чтобы за ним не прослушать такие важные слова… — Ты — мой бог… Ты спас меня однажды и продолжаешь бороться, даже когда я перестал. Наверно, в этом и заключается истинная вера, Семен. Ты говоришь, что не веришь в бога, но я… верю. Я верю в тебя. Спаси меня, Эм… Мальчишка поджимает под себя ноги и обнимает руками свой живот, начиная медленно опускаться. Так, что теперь его голова ложится на мои колени. — Я буду молиться за тебя, — шепчет так тихо, а я не могу даже коснуться его — настолько мне… непривычно. — Франческо… маленький мой. Не говори так… ты словно… уходишь от меня… — Я здесь, — повторяет мои слова и трется щекой об мою кожу. — Нет… словно прощаешься… Я никак не хочу произносить это слово. «Умираешь…» — Я всегда буду с тобой, Эм. Ты же знаешь, — так грустно усмехается, что у меня начинает щипать в глазах… Стараюсь незаметно утереть слезу, которая только-только собирается скатиться с моей щеки. Так мы засыпаем под утро… А просыпаюсь первым я — в той же позе, в какой и уснул. Франческо, словно эмбрион, обхватил свои колени и уткнулся лицом в мои. Я, немыслимо извернувшись, лежу на боку и все же касаюсь руками ребер мальчишки. Мне удается вынырнуть из постели так, чтобы не разбудить Чеса. Накидываю на плечи покрывало и укрываю пледом своего мальчика. Затем выхожу в зал, но никого не нахожу там. В ужасе понимаю, что это был… сон? Господи… Все равно захожу на кухню и возвращаюсь обратно — никого. И только на диване — подушка, поверх которой лежит небрежно свернутое одеяло. «Надеюсь, это письмо попадет в руки Семена. Если нет — пусть Франческа отдаст его. Спасибо за то, что не прогнали меня и приютили. Семен, спасибо за то, что спас меня и прости за то, что обругал на мосту и ударил. Скажи Франческе, что бутерброды очень вкусные. А еще передай ему спасибо за слова, благодаря которым я не боюсь. Но то, что вы педики — все равно пи123ц :)». — Уже ушел? Я вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь, схватившись за этот рваный клочок бумажки с неровными буквами. Чес, как и я, стоит в пледе. — Ты плачешь? — Не, нет, я не плачу. Денис передает Франческе спасибо, — намерено передразниваю и повторяю это слово, отчего Чес сам смеется. — Франческе? — подходит ко мне и, приобнимая за талию, смотрит в письмо. — Ну да, тут так написано. Кстати, что ты ему вчера такое сказал, что парень так легко смирился с болезнью? — Не легко, Эм. И он не смирился… И ему еще очень и очень страшно, но все-таки… Я сказал, что даже смерти не победить нашу любовь.