Городской шаман

*Massive Attack — Butterfly Caught*       Первая вспышка — сознание.       Совсем не ощущаю себя, превратившись в бестелесный поток сожалений и вины. Сейчас я это мои заклинившие, изжёванные мысли. Больше ничего.       Мысли, заевшие на одной и той же записи: я сделал этот выбор. И хлебнул за него сполна.       В мечтах ты был смел и дерзок. В реальности же всему этому не нашлось места. Думать можно сколько угодно, но решиться — никогда.       Это как любоваться грёбаными бабочками. Их красота завораживает и неизбежно рождает мысль, что просто смотреть слишком мало. И когда миг восторга уходит, оставляя горькое чувство неудовлетворённости, вот тогда просыпается жадность. Но эту красоту нельзя присвоить, ведь мёртвая, пришпиленная букашка за стеклом уже не то прекрасное чудо, что порхало на свободе.       — Я подкрался? — слышу в его голосе мягкую улыбку, и между нами образуется особая атмосфера, что окружает как ореол и вытесняет всё и всех за свои пределы.       Ты был похож на этих бабочек: прекрасный, недосягаемый, порхающий так близко, что сходишь с ума. Можно восхищаться, но нельзя коснуться. И это длилось вечность.       В конце концов, мне пришлось решиться за двоих. Мне пришлось рискнуть всем, что у меня было, потому что я уже не мог насытиться. Всё дело в надежде — странной и страшной, — что ты и сам этого хочешь. И ты подпитывал её во мне без конца. На это ты не скупился. Бесполезно пытаться сосчитать все намёки, взгляды, слова, которые я трактовал в свою пользу.       Не стоило тебе так играть. Когда я вступаю в игру, я не останавливаюсь, пока не выиграю. Или не уничтожу всё к чёрту.       Ты оставался счастлив, пока все неясности можно было вынести за скобки. А я был недостаточно правильным, чтобы довольствоваться одной только многообещающей неопределенностью. Моя смелость и твоя трусость — две стороны одного несчастья. Знаешь, каково это осознавать, что получить желаемое можно, только загнав нас обоих в угол?       Вторая вспышка — обоняние.       Проклятая реальность бьет в нос нашатырём. И я бегу от неё, заставляя память совершить чудо: подменить едкую химический вонь на тот, единственный аромат…       Однажды он просто и без предупреждения поднёс к моему лицу какую-то ерундовину. Я готов был отшатнуться. Ненавижу эту глупую и неловкую церемонию принюхиваться к чему-то из чужих рук. Но это были его руки. И я покорился, сделал осторожный вдох.       Что-то свежее, но вовсе не в духе синтетических «морских бризов» и «альпийских лугов», что распыляют над унитазом или добавляют в отдушки порошков.       Это пахло ломающимся льдом и мокрой землёй. Первой оттепелью, в которой безошибочно угадывается безмолвное обещание тепла, роста и жизни. Это пахло вниманием. Точно подмеченным наслаждением от каждого глубокого вдоха в марте. Он знал всё наверняка.       И я растерялся. Чего он хочет? Неужели просто поделиться ароматом, который считает лучше, чем привычные миазмы канализации? Я собрался было принюхаться ещё, чтобы дать какой-нибудь вменяемый комментарий, но Донни уже убрал флакон. Его губы тронула лёгкая, почти застенчивая улыбка.       —По-моему, пахнет приятно.       Мелькнула мысль: мне определённо стоит подсунуть ему идею улучшить атмосферу нашей обители. А Дон, как всегда, опередил:       —Установлю в систему вентиляции, если одобряешь.       Я кивнул, сглотнув комок в горле. Но всё моё существо кричало о другом. «Прекрати. Перестань быть таким… другим, когда мы наедине».       Потому что, когда он вёл себя вот так, не как полупрозрачный в своей отстранённости Донателло, стиралась привычная дистанция. Возникало что-то новое и опасное. Тайный мир, полный намёков и возможностей.       «Стань снова собой, или раскройся полностью. Но не дразни. Не останавливайся на полпути. Иначе я не знаю, что со мной будет».       Прости. Мне так быстро стало мало этой неопределённости.       Третья вспышка — прикосновения.       Кто-то касается меня сейчас, смутно знакомые руки пытаются залатать то, что разорвано. Но я хочу снова почувствовать как тогда…       Он ссыпает в мою ладонь горсть леденцов. Его пальцы едва ощутимо касаются кожи где-то районе линии судьбы. И всё. Рука немеет, становится ватной, чужой. Этот томительный, парализующий восторг медленно растекается по жилам, сковывает вторую руку, превращает всё тело в одно сплошное ожидание. Я млею от каждого такого, особенного, предназначенного только мне касания. Я готов пребывать в этом оцепенении вечно.       Вот почему мы сейчас в этой яме. И не верь, если скажут, что время лечит. Не лечит. Стало только сложнее. Если я что-то сломал, то всё срослось неправильно.       Потом, глядя на тебя, я всё понял. Мы не всегда хотим того, о чём мечтаем для нашей реальности. Мечтать ведь можно о чём угодно — хоть о конце света. Мечты безопасны. Вот так и ты, предпочёл бы отпустить свою голову к облакам, как воздушный шарик, но не связываться со мной на самом деле.       Я почти ненавидел тебя за это. Ты мог внести ясность. Мог сделать то, чего действительно хотел, или послать меня к чёрту. Но ты не смог ни того, ни другого. Словно неодушевлённый предмет в моих руках.       Я не знал, как поступить, и поэтому нёс всякую околесицу. Мне казалось, тебе будет проще думать, что между нами ровно ничего не меняется. Но ты, кажется, подумал, что я конченый урод.       Ты поэтому предпочёл не перевоплощаться из неживой вещи обратно?       Как же горько было осознавать, что в моих руках осталась лишь та самая, пресловутая мёртвая бабочка…       И я прощал тебе трусливую попытку делать вид, будто ничего не происходило. Ты должен был хотя бы попробовать. Но не смей винить меня за то, что я не стал подыгрывать в этом жалком спектакле. Мои чувства не знают полутонов: либо ты ныряешь с головой вместе со мной, либо сходишь с ума в одиночестве. В каком-то смысле именно этим ты и занимался. Работал на износ, нагружая себя на грани возможностей. И всё же, в моменты полного истощения, приходил ко мне. Смотрел больными, выжженными глазами. Несчастный и напуганный.       Интересно, кого из нас ты ненавидел сильнее? Себя — за свои желания? Или меня — за то, что я дал им выход?       Со временем твоё внутреннее сопротивление ослабло. Но ты так и не принял этого, просто сдался. И да, я ждал, что однажды ты хотя бы самому себе скажешь: «Плевать, это мой выбор». Теперь ясно — не дождусь. Ты не боишься, потому что давно выгорел, а твоё смирение это не просветление, а истощение. Словно в отместку, ты превратил мою мечту в самое горькое разочарование.       Последняя вспышка — ад.       В лёгких расцветает огненная боль. Где-то вдали ревёт мотор, и я слышу перепуганные голоса братьев.       Я снова слышу их перепуганные голоса…       Словно кто-то разом сорвал шлюзы. Внутрь врывается чёрная, ледяная вода. Ревущим бешеным потоком она сносит мои хлипкие рациональные конструкции и все оправдания. Был ад — стал потоп. И я тону.       Удар. Ещё удар. В голове проясняется ровно настолько, чтобы увидеть кошмар: я сверху, а подо мной — Дон, сжавшись в комок, прикрывает голову, в которую я метко попадаю.       — Нравится тебе? Нравится?! — мой голос пугает даже меня.       — Нет, Раф! Ты же видишь, ему не нравится!       Братья мечутся вокруг, цепляются за мои руки, пытаются оттащить.       — Все, успокойся! Ему больно!       Все в ужасе. И я, если честно, тоже. Не понимаю, как мы дошли до такого?       Единственное, чего я хочу — остановить все это, пока не стало ещё хуже. Хотя куда уж…