Городской шаман

У шамана три руки И крыло из-за плеча, От дыхания его Разгорается свеча. И порою сам себя — Сам себя не узнаёт, А распахнута душа Надрывается, поёт… © Пикник

*Massive Attack — Inertia Creeps*

      Каждый раз, оказываясь на улицах Нью-Йорка в любом его районе, я делаю одно и то же: вдыхаю городской воздух полной грудью. После тесной канализации этот первый вдох просто необходимо сделать, как ритуал. Я на свободе.       Этот раз не исключение, я несколько раз глубоко вдыхаю и отмечаю для себя, что на стыке Чайна-тауна и Маленькой Италии пахнет, как всегда, отвратно: выхлопами, сыростью и отходами, гниющими в железных баках, не исключено, что и справленной в безлюдном закоулке нуждой.       Совсем недавно прошёл дождь. Почерневшие от влаги стены пестрят уродливыми рисунками и бессмысленными надписями. Отчасти я понимаю этих незадачливых художников, ведь как только я сам беру в руки баллончик с краской, меня тоже посещает ступор под названием «а что, собственно, я хочу сказать?», но, судя по всему, их это не останавливает. Мой взгляд, наконец, отлипает от стен. Столбы шелестят резаными полосочками приклеенных к ним объявлений, а я, держа в руках крышку от люка, жду, когда он, наконец, появится.       — Ваше величество, скоро вы там? — шепчу темноте канализации, и, если бы в ту же секунду не увидел выныривающую из неё макушку, клянусь, я бы приложился к ней этой самой крышкой. Но вот он тоже выбирается на поверхность, и я закрываю люк. Больше никого не ждём, сегодня только мы вдвоём.       Его фигура в свете ночных огней окрашивается всполохами разных цветов. Свет отражается от стёкол очков, так что глаз за ними не видно. И мне не нравится, что я не вижу половину его лица из-за этих треклятых линз.       Губы его сжаты, он не любит, когда я так его рассматриваю. Знает, что ничего хорошего при этом не думаю. А я могу только бесконечно потешаться над его закомплексованностью.       Вроде умный, а такой дурак порой. Даже не знаю, чего во мне больше, уважения к нему или жалости.       Да, я вполне уверен в себе, по крайней мере, то, что он разбирается во всём, в чём можно разобраться только на грани риска умереть со скуки, вовсе не делает его лучше меня. И, просто на заметку, в девяноста девяти процентах случаев решить вопрос можно как головой, так и силой. Но если я всё буду делать за остальных, мне не скажут спасибо. Мы называем это «давать всем выполнить свою работу». И очень часто я тухну от скуки, дожидаясь, пока каждый себя проявит.       Будучи частью команды, я спокойно признаю тот факт, что не люблю командную работу. Дон наш мозговой центр. И не спорю, он бывает реально полезен, однако, не чаще, чем могу быть я. Он же смотрит на меня свысока, словно считает, что такой имбицил, как я, этого не поймёт, только вот я всё прекрасно понимаю. И пусть он живёт в своём иллюзорном мирке, в котором мнит себя великомучеником. Ему же хуже. Я объективно смотрю на вещи. Корчить из себя непонятого и недооценённого не лучшая затея. Лично мне это ни капли в своё время не помогло.       Вообще у нашей сегодняшней вылазки на поверхность есть чёткая цель: мы должны раздобыть Дону кое-какие химикаты. Ничего сложного, просто действуем по плану умника, и я здесь лишь для подстраховки, хоть и страхую скорее собственную шкуру, ведь останься я дома, Лео сожрал бы меня с потрохами. Дона в этом раскладе что-то явно не устраивает, но я предпочитаю не гадать, бесится ли он от навязчивой опеки Леонардо или от моего нежелания с ним тащиться.       Мы довольно быстро преодолеваем расстояние, отделяющее нас от склада небольшого химического завода и уже на месте ищем возможность попасть внутрь незамеченными. Это должно быть просто. По словам Дона, серьёзной охраны здесь нет: несколько камер внутри и старый сторож — единственные наши препятствия.       По моим прикидкам мы могли бы управиться за две минуты. Аккуратно вырубить старикана за пультом, там же вырубить камеры, взять то, что нам надо и свалить. Но, как я уже упомянул, мы действуем под руководством умника, а потому я бегу сейчас за Доном вдоль стены химсклада и жду его сигналов.       Вижу ладонь, обращённую внутренней стороной ко мне. «Стой». За этим знаком не следует сигнала прислушаться или обратить внимание на что-то важное, стало быть, я должен просто остановиться и ждать.       Донни нашёл чёрный ход или что-то вроде того, поэтому он некоторое время возится с замком и отмычкой, а закончив, снова подаёт мне сигнал следовать за ним. Мы, наконец, проникаем внутрь, и забиваемся в какой-то угол, который, по расчётам гения, является «слепой зоной». Здесь же и происходит первая накладка.       Он лезет рукой в сумку и тут же делает там несколько больно уж нервных шарящих движений. Мне не нужно много ума, чтобы догадаться: самое необходимое — свою недавно усовершенствованную глушилку электроники Дон попросту забыл дома.       После этого потрясающего открытия, нам стоило бы вернуться и попытать удачу в другой раз, но видимо ему сильно приперло, потому что он решительно отказывается от предложения отступить и наскоро стряпает новый план.       Камеры, установленные в этой дыре, допотопные. Но по гуманному ко всему и вся плану Дона мы должны будем засветить устройства слежения так, чтобы не сломать их совсем. И это только в случае, если охранника не будет в этот момент непосредственно на объекте, если же он окажется там, нам предстоит отследить местоположение источника питания камер и, так как все они проводные, просто щелкнуть тумблером в распределительном щите. Нудный способ, даже для Дона нудный.       Дон сканирует помещение при помощи высокочувствительного прибора, способного уловить даже самые слабые источники электромагнитного излучения, но повторюсь, камеры древние, он пеленгует их все в момент. Ладненько. Запоминаю расположение трёх из пяти и, сжав в руке заранее приготовленный узконаправленный фонарик, собираюсь уже приступать к делу, правда не успеваю оторвать ногу от земли, как тут же слышу:       — Погоди, Раф, я ещё не осмотрел помещение через тепловизор.       Мне кажется, у него на каждый в жизни случай припасён какой-нибудь соответствующий «визор» и если бы он только мог, давно бы уже вмонтировал их все себе прямо в башку.       — И без твоей этой херовины ясно — тут никого, — отмахиваюсь я и получаю в ответ столько укора в глазах, что аж бесит.       Нечего на меня так смотреть я не стану скакать вокруг тебя с бубном, только потому, что это ты.       — Тогда ты первый, — зло шипит умник.       Хах, как будто могло быть иначе! Кто, как ни я, пойдёт первый, когда приходит время действовать, а не в игры играть? Я даже не отказываю себе в удовольствии презрительно фыркнуть, прежде чем тенью скользнуть к первой камере. Несколько коротких вспышек фонариком, и готово, у нас в запасе несколько минут.       Донни тенью следует по пятам, пока мы не засвечиваем все устройства на пути, после чего остаётся примерно одна минута для того, чтобы он взял все необходимое. В ближайшее время мы не сможем повторить свой набег на это место, так что ему нужно очень постараться ничего не забыть.       Донни так торопится, мотаясь между ящиками и контейнерами, что не замечает, как создаёт массу подозрительных звуков. Но никто и не думает проверять нас. Поэтому, конечно же, отдельное спасибо ленивым сторожам, что крепко спят в своих будках на посту, не осложняя нам жизнь.       — Готово! — гений фиксирует на панцире сумку со своей добычей, и за этим следует неизменная концовка таких предприятий: из-за пояса он достаёт аккуратно свернутую пачку денег. По его подсчётам эта сумма должна покрыть причинённый нами ущерб.       Свои кровно заработанные он оставляет на одном из вскрытых ящиков, вместе с запиской, в которой просит прощения за неудобства. Я тихо сатанею, глядя на эту картину: кажется, он подзабыл, что на счету каждая секунда, и мы затянули время со всеми этими ритуалами очищения его совести. Я почти уверен, первая из засвеченных камер уже восстановилась, поэтому, когда мы несёмся обратно к месту, откуда проникли на склад, я опережаю брата для того, чтобы разбежавшись по стене, сковырнуть её саями.       «Уж прости, Донни, непредвиденные траты».       Мы выскальзываем наружу тем же путём, что и вошли, как сквозняк, будто и не было. Ну, или почти не было.       И стоило нам оказаться за периметром завода, как я и думал, он толкает меня в плечо с немой претензией, отчего я испытываю просто непередаваемое словами желание вломить ему в ответ. Но вместо этого только разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, чтобы столкнуться нос к носу.       — Тебе обязательно нужно ломать всё на своём пути? — сдавленно шепчет он, тем не менее, отступая на шаг, не принимая открытый вызов.       — Конечно, Дон, какой ущерб. Пусть бы лучше эта камера засекла нас, а теперь вот по моей вине какому-то левому мужику грозит увольнение с возмещением разницы между тем баблом, которое ты там оставил, и суммой, не достающей для покупки новой камеры!       Я могу понять его стремление не вступать в конфликт с совестью и моралью, но так как люди не выбрасывают на помойку ценные химикаты, единственный путь заполучить их — выкрасть, что, разумеется, нехорошо, поэтому он и нашёл какой-никакой способ искупать свою вину. И да, порой случаются косяки, ну так ведь и мы не в магазины за всей этой лабудой ходим!       Ему нечем мне возразить, у нас обоих в порядке с логикой, все, что ему остается, это смотреть на меня обвиняющим во всех смертных грехах взглядом. Не прокатит. У меня от таких иммунитет. Я знаю, что если и виноват, то уж как-нибудь переживу.       Он тоже это знает, поэтому молчит, и мы двигаемся дальше, я только слышу его сопение у себя за спиной, да и оно скоро прекращается.       Скрывшись в темноте ближайшего переулка, мы в несколько секунд оказываемся на крыше первого же многоквартирного дома, с неё перемахиваем на соседнюю и на третей кровле, наконец, останавливаемся.       Дело сделано, время не позднее, домой можно не спешить. Донни не терпится получше рассмотреть нажитое добро, поэтому он тут же усаживается по-турецки прямо на бетон и выуживает из сумки всякие банки-склянки, придирчиво рассматривает, улыбается им, как живым. Я только качаю головой, глядя на это.       Иногда он ведёт себя, как сумасшедший. Понимаю, что громадная разница между потребностями и возможностями в его научных и практических интересах вполне объясняет каждый такой случай неадекватной радости чему-то новому и полезному, но едкие усмешки в духе «ну поцелуйся теперь с этой хренью» так и чешутся на языке при виде его восторгов. Это я еще молчу про то, что он, забывшись за работой, частенько разговаривает с компьютером и прочими неодушевленными вещами, будто с приятелями. И вот тут я решительно не понимаю, чем сломаный тостер лучше, как собеседник, что мы все ему проигрываем. Дон всегда был немного странный, но чем старше мы становимся, тем больше отдаляемся, и с этого расстояния его странности всё чаще пугают. А ведь было время, когда они смешили…       Уверен, эти дальнозоркие глаза за толстенными линзами очков, видят все вокруг не так… ммм… непосредственно, как я вижу. Вот я смотрю на вещь, и для меня это просто вещь. А он как будто сразу видит её разложенной на все составляющие, со всеми свойствами и характеристиками, ну или в ином восприятии через какой-нибудь свой «визор». Эх, взглянуть бы хоть раз на мир его глазами, может тогда пойму, почему он никогда не посмотрит на меня так же, как на свои чёртовы химикаты прямо сейчас.       Я приближаюсь к краю крыши и отмечаю, что мы поспешили с привалом. В каменных джунглях я всегда предпочитаю забраться повыше, это надёжнее, но теперь уже поздно срываться. Да и лень.       Родной Нью-Йорк! Такой любимый и такой враждебный город. Как ни странно было это понимать, но мы живём в нём и боремся с ним же. Когда мы с братьями выходим на поверхность, я всегда чувствую запал. У нас есть масса преимуществ, но опасность всегда дышит нам в затылок, от этого у меня до сих пор иногда пробегает холодок по коже.       И всё-таки ещё ни разу мы не оказывались слишком слабы, когда он пробовал нас на зуб. А потому я беспечно присаживаюсь на карниз.       Далёкие сверкающие небоскрёбы финансового квартала прекрасно видно даже с высоты местных пятиэтажек. Весь Манхеттен ощетинился на небо острыми иглами высоченных бизнес-холлов, и только старые районы вроде Боуэри, Гарлема или Сохо смотрятся, как стригущий лишай на теле города, но своя прелесть и атмосфера в них, конечно, тоже есть. Приятно знаете ли, когда пространство не ощущается как свето-шумовая граната.

*Method Man & Redman — Kiss the Sky*

      Я вполглаза сморю по сторонам и за Доном, потому что умник слишком увлечён своим, и на него надежды нет. На секунду признаю даже, я вполне солидарен с Лео, просто представив, что действительно остался дома, а Дон непонятно как доживший до своих лет, с той же беспечностью находится тут один. Но затем отметаю эти мысли. Я рядом и только поэтому он не заботится о собственной безопасности, да и без меня он точно не пропадёт на поверхности в одиночку. Город на его стороне.       Волей-неволей я наблюдаю за ним много лет и точно знаю: город для него не то же самое, что для меня. Это отнюдь не люди, машины, дома, небоскрёбы, а также улицы, метро и канализация — то есть очень-очень много всего потенциально опасного в одном месте. Для Донни город это бесконечные возможности, ресурс и в каком-то смысле его продолжение, связь эта только крепнет из года в год, делая его вездесущим.       Дон без проблем может слышать чужими ушами и смотреть не своими глазами, подключаясь к любой системе наблюдения или прослушки. Он может замедлить, а то и вовсе остановить пульсацию движения, как на отдельно взятой улице, так и во всём Нью Йорке. А в его системе навигации каждый закуток, будь он хоть на земле, хоть под землёй, виден как на ладони.       Вечно обвешанный проводами, пультами и микросхемами Дон лечит город, исправляя всё, что в его силах. В его руках из ничего, буквально из мусора, возникают устройства, а мёртвый, позабытый всеми хлам обретает вторую жизнь и частичку души, что он вкладывает в свои изобретения.              Он вызывает дождь, сворачивая головы водонапорным башням, когда не поспевают пожарные. Блокирует подонкам выходы, когда не поспевают копы. И всё, что он делает с такой обманчивой лёгкостью, порой кажется мне почти магией.       Его сила в городе отличается от моей. Мои физические показатели никогда уже не станут лучше, чем сейчас, а его могущество только растёт, вызывая во мне окрашенное тёмными оттенками опасение.       Как-то раз, я спросил смог бы он уничтожить например весь Манхеттен. И он ответил, что у него рука бы не поднялась, но после того, как я объяснил, что мой вопрос не носит морально-этического характера, и это просто вопрос возможности, он выдал мне подробный план, в котором не только Манхеттен, а целый город катится в адское пекло, как если бы он и правда над этим думал. Черта с два он, конечно, над этим думал, я лишь подтвердил свои догадки, что в какое бы русло он не направил свою силу, для него не будет ничего невозможного.       И когда я смотрю на него, оставаясь вот так поодаль, я вижу загадочное и потенциально опасное существо. Существо, которому я не советовал бы переходить дорогу. Я вижу городского шамана.       Чёрт, никому и никогда не признаюсь, что с этого ракурса он кажется мне просто до смерти привлекательным. Но когда я подхожу ближе… он просто очкастый зануда вдоль и поперек знакомый с самого детсва.       Дон в этот самый момент складывал добытые сокровища обратно в сумку. Из всего этого добра он смешает то, что является для него единственно доступной грубой силой. Он изготовит взрывчатку, на случай необходимости снести стену или иное препятствие. Он практически никогда не делает взрывчатку мощнее пятисот граммов в тротиловом эквиваленте, к тому же мастерски рассчитывает её фугасность и бризантность, что крайне важно для сведения к нулю вероятности кого-нибудь случайно покалечить. Еще сделает звуковые, дымовые и другие, дезориентирующие противника бомбы, или же кучу иных полезностей. Наш подрывник и пиротехник не противоречил этим полезным умением сути воина тени. Мне не в чем его упрекнуть.       — Что скажешь? Не зря тащились?       — Скажу, что если выход продукта реакции составит примерно восемьдесят процентов, от теоретически возможного, из всего добытого нами количества толуола я смогу получить около двух килограммов тринитротолуола. Правда, у меня заканчивается запас олеума, но все же на некоторое количество тротила должно хватить, кроме того, я пополнил запас серы, необходимый для дымного пороха, и…       Я не нуждался в таких подробностях, поэтому не постеснялся перебить брата, прекрасно помня о том, как не любит он подобных выходок:       — Ладно-ладно, понял, все зашибись.       Донни оскорблено замолчал, даже не попытался замять неловкость, окончив оборваную речь какой-нибудь подытоживающей фразой. Он просто продолжил ковыряться в сумке с видом, как будто меня с ним и не было. О, только не плачь, ради бога, я совсем не умею утешать. И вот странное дело, когда он выглядит таким уязвимым, я готов прибить любого, кто пытается его обидеть, но не в силах справится с соблазном подколоть его ещё больше.       Потому усмехнувшись и устремив взгляд куда-то ввысь, якобы просто так говорю:       — Что за время, ингредиенты для взрывчатки может достать любой желающий.       Не знаю, чего я ждал. В глубине души — чуда, наверное. Вдруг он разгадает моё намерение и улыбнувшись, от того что подловил, скажет что-нибудь в духе «Раф, ну ты серьёзно?», а после мы оба посмеемся, позабыв про сегодняшние обиды, перепалки и сломаную камеру. Чуда, конечно, не случилось.       Он купился, проглотив мои слова как наживку. Вижу, как он вздыхает, выражая этим своё безграничное терпение к непроходимо тупому собеседнику, и на полном серьёзе начинает объяснять, как несмышлёному трёхлетке:       — Вынужден тебе возразить, Раф. Не любой желающий может законно заполучать все необходимые составляющие для подобной операции, и спешу подчеркнуть: не любой желающий сможет эту операцию успешно завершить. Например, метилбензол, который мы позаимствовали, используется в промышленности в качестве растворителя для полимеров, точнее, он входит в состав растворителей для лаков и красок, а также имеет слабо выраженное наркотическое действие, но я знаю, как применить его и в наших целях, потому что у меня впринципе достаточно знаний для того, чтобы получать то или иное взрывчатое вещество, исходя из возможностей, которые мне выпадают. Только какое тебе до того дело, продолжай думать, что это все сущий пустяк.        Интересно, если я притворюсь, что не умею писать своё собственное имя, он и на это поведётся? Мне обидно и смешно одновременно. Может, я и не гожусь для химии на высоком уровне, но я хотя бы не попадаюсь на такие явные провокации. А может он вообще всё это нарошно, потому что ждал какого-то свого чуда, которого так же не случилось, но уже по моей милости.       — Значит, ты достал все, что тебе нужно? — я говорю это оставив свои выводы и претензии при себе.       — Эм… — Донни нахмурился, подгрузился, силясь вспомнить перечень нужных ему химикатов и сверяя со списком уже добытых, а когда операция завершилась, произнёс:       — Мне нужна селитра. Много селитры.       Ну уж нет, это ты и без меня достанешь.       — Ограбишь магазин для садоводов. Пошли, Дон, задолбало слоняться, — я тяну его за руку, чтобы он оторвал уже свою задницу от крыши и спустил её в канализацию. И да, знаю, Дона бесит, когда его вот так дёргают.       — Я никого не граблю! — возмущённо вопит братец, снова угодив в мою словесную ловушку, но мне лень подначивать его дальше.       — Да-да, Робин Гуд, пошли уже.

***

      Дон сидел над расчётами и совершенно не замечал ничего вокруг. На моё появление, что никак не относилось к тихим и незаметным, он даже ухом не повел. Потому сами боги велели мне напугать его, резко ухватив за плечи.       — Объясни только, почему ты, такой дохрена правильный, литрами пьёшь отраву?       Он ощутимо вздрагивает, едва не перевернув кружку с уже остывшим растворимым кофе. Клянусь, куда бы он ни шёл, эта дрянь следует за ним по пятам, а стоит ему где-то задержаться, она ещё и размножается.       — Тебя прикалывает? — Дон поворачивает ко мне лицо, на котором выражение недовольства возведено в крайнюю степень.       — Что, совесть нечиста? — шепчу я, не убирая рук с его плеч.       И Донни выворачивается, бурча сердитое с вызовом:       — Нечиста, и что с того?       Я складываю руки на груди, серьёзно задумавшись на тему, стоит ли попытаться развить тему нечистой совести или забить, так как, скорее всего, он вякнул это из вредности. В итоге решаю замять дело и, так как Донни очевидно не расположен сейчас к моей компании, говорю:       — Вернусь на пару часов в город, давно уже обещал Ке…       — Да без проблем, — тут же отвечает он, даже не дослушав, что именно и кому я там обещал.       Дон всегда легко отпускает меня в мир людей, лишь бы только я не мешал ему витать в мире идей. Хрена с два я, конечно, неукоснительно соблюдаю это условие. Есть свои плюсы в том, чтобы, нарушать его планы ради более приятных моментов. Вот и сейчас уже с порога комнаты оглядываюсь на его сгорбленную над бумажками фиуру, и крепко задумываюсь, а так ли я нужен Кейси вот прямо сегодня?       — Эй, Донни? — тихо зову я, но в ответ даже не тишина, а откровенно враждебный игнор. И похоже Кейси я сейчас в стократ нужнее.       Ну что ж, давай, умник, твори свои чудеса. Я не стану навязываться.       Не подумайте только, я ценю свободу, и с Доном мне никогда не приходилось за неё бороться, только вот в последнее время всё чаще кажется, что я ему попросту в тягость. О чём он не может сказать прямо, ибо кишка тонка, и у него развилась просто поразительная способность обосновывать свой пофигизм той или иной философской концепцией. У Лео вот прямо противоположный талант: он напостой везде сует свой нос, и в качестве обоснуя вполне может заливать в уши то же, что и Дон. Два клоуна.       В этом отношении я не понимаю ни одного, ни второго. Если есть причина, я непременно захочу разобраться в ситуации, но не смогу при всем желании целую жизнь превратить в разборки, как Лео. И уж тем более не смогу спускать всё на тормоза как Дон, словно бы ему все равно каким боком все выйдет, главное избежать конфликтов, которые он считает слишком уж энергозатратным занятием.       И даже так, раньше он был другим, не таким безразличным, да он всегда отличался чрезмерной пассивностью, но ему вовсе не было всё равно. А теперь в любой катастрофе он не видел такой уж большой проблемы. Пожмёт плечами и успокоится.       Пока жду Кейси на крыше, вспоминаю почему-то эпизоды столетней давности, время, когда Донни еще было что-то от меня нужно. Тогда он вполне мог завалиться ко мне в комнату без причин и предупреждений, просто чтобы побыть рядом. Чаще всего он полулежал на кровати, и в его изящной по сравнению с моей лапой руке был самый привычный, пожалуй, атрибут — книга. Иногда за болтовнёй ему было не до чтения, иногда вечера выдавались слишком уж молчаливыми, и тогда он мог зачитывать что-нибудь вслух.       — «….Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюблённого — чем достойный возлюбленный. Ведь тому, чем надлежит всегда руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на свете не научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего ни государство, ни отдельный человек не способны ни на какие великие и добрые дела».       Его мягкий голос становится действительно приятным, когда он читает вслух, в нем нет раздражающих проявлений суетливости, и прочих, не красящих его, эмоций, будь то мямлящее смущение или визгливое возмущение.       — «Я утверждаю, что, если влюбленный совершит какой-нибудь недостойный поступок или по трусости спустит обидчику, он меньше страдает, если уличит его в этом отец, приятель или ещё кто-нибудь, — только не его любимец. То же, как мы замечаем, происходит и с возлюбленным: будучи уличён в каком-нибудь неблаговидном поступке, он стыдится больше всего тех, кто его любит. И если бы возможно было образовать из влюблённых и их возлюбленных государство или, например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюблённому легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, — да разве найдётся на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирождённому храбрецу?»       — Что за нудная педо-хрень? — за грубоватым вопросом я скрываю смущение, и слава всем богам, что он решил почитать мне это, когда я отрабатывал на груше удары локтем.       — Платон. Диалог «Пир».       — «Пидр» ты хотел сказать? — хохотнул я, действительно не зная, что еще сказать.       А вот он, похоже, ни капельки не смущен, его взгляд скользнул по мне и снова устремился в книгу. Он словно вполне осмысленно выбрал этот фрагмент.       — Нет, Раф, я сказал именно то, что хотел. Пир.

*Nobody Jazz Ensemble — A Forest Fog*

      Он никогда не делал ничего в открытую, когда речь шла о том, что между нами, но я чувствовал, чувствовал, черт возьми, как он кружит вокруг меня пусть даже только в своих мыслях. А что теперь?       Я все ещё надеюсь, что это просто притворство, но чем больше я пытаюсь задеть его за живое, тем больше убеждаюсь, я цепляю только сам себя.       Так зачем тогда, скажите на милость, этот олух со своими гигантскими глазами вечно смотрел так обескураживающе преданно, будто я особенный какой-то? Куда только все подевалось? Я доверял Дону больше всех, потому что ни у кого в глазах не было столько понимания и участия. Так что, если он не включал модус мозгоклюя, я относился к нему со всем уважением, на какое только был способен, хоть в этом деле я практически лишён способностей. А потом и сам не заметил, как закружил над ним точно наседка. Никогда не считал его слабаком. Но точно так же не смог устоять и перед тем, как открыто он проявлял рядом со мной все свои слабости, после такого рука не поднималась даже шутки ради наподдать ему в додзе, не говоря уже о том не совсем добром юморе, что я практиковал на Майки и Лео, вот уж с кем череда взаимных подколов была воистину бесконечна.       Мысли о Донни не отвязываются от меня ни на секунду, даже пока я не один. Вечерок вышел тухлый. И общество Кейси не исправило положения, ничего интересного не происходило, а общение как-то не клеилось. Мы с Джонсом понимающе молчали, потому что шутить даже через силу не выходило, а делиться друг с другом проблемами лично мне сегодня не хотелось.       Если уж на то пошло, я и так всё знаю. Его вечная проблема — это он сам. Он не создан для обычной жизни, взрослый мужик застрявший в подростковом бунте, Кейси не пригоден для рутинной работы, коей полны даже будни детектива, подобная тягомотина приводит его в ужас. Нет Кейси Джонс вовсе не из тех, кто согласится до пенсии убивать время над отчетами, горбатясь для того, чтобы покупать ненужный хлам по велению жёнушки. Но с другой стороны, он по уши влюблён в Эйприл, которая ни за что не свяжется с таким, как он. Эйприл просто не дура, чтобы создавать семью с тем, кто не сможет сделать для этой самой семьи ничего. И я считаю это правильно, им незачем портить друг другу жизни, Кейси просто загнётся, остепенившись, а Эйприл обречёт себя на нескончаемые муки, пытаясь тянуть всё в одиночку.       Да и вообще, тема Эйприл раздражала меня всё больше в последнее время. Может, если бы по ней вздыхал один только Джонс, я бы пережил, но когда армия её поклонников не даёт мне покоя и дома… Майки просто крышу от неё срывает. И даже Донателло втайне пускает слюни по мисс О’нил.       К моему великому раздражению, она тоже очень хорошо к нему относится. Слишком хорошо. На общем фоне прямо-таки явно выделяет. Да только дурачина не понимает, что это всё равно ни черта не значит. Эйприл не будет с ним. Не в этой жизни. Даже у балбеса Кейси больше шансов. Догадываетесь почему? Праааааавильно. Кейси человек. А умница-разумница Донателло может хоть до конца жизни снабжать её словно Джеймса Бонда полезными шпионскими гаджетами — но всегда будет подобием человека, он антропоморфная черепаха. Сечёте разницу?       Что касается меня, я не могу поделиться с Кейси своими мыслями о Донни. Он, вроде как, не знает о нас, и я не хочу, чтоб узнал. Загвоздка вовсе не в том, что мне стыдно. Когда мы с Доном делаем то, что делаем, меня не останавливает знание и понимание, что так быть не должно. Совсем другое рассказывать о нас всем вокруг. Я хорошо их знаю, они не поддержат, я бы сам никого в подобном не поддержал. И все же меня не пугает осуждение, я лишь хочу, чтобы общая тайна оставалась только между мной и Доном. Все и так не радужно, зачем омрачать?       Часам к двум ночи я остался в одиночестве. Кейси отчалил, сославшись на усталость после тяжёлого дня, я же решил, что мне тоже не помешает отдохнуть, но ноги сами собой привели не под землю, а на рандомную крышу, где я бесцельно залипаю на огни транспорта.       На телефоне два пропущенных от Лео и ни одного от Донни, первый звонил лишь для того, чтобы докопаться, где я, что делаю и все в таком духе, а второй не звонит, наглядно показывая своё ко мне отношение.       Лучше бы Лео пошёл с ним в город вместо меня.       С тоской выдыхаю. Не знаю, существует ли на самом деле душа или что там у других вечно болит или бывает не на месте, я далёк от всей той религиозной и эзотерической мути, о которой так много знает Дон и в которую так охотно верит Лео, но сегодня мне как-то особенно не спокойно. Я не могу отделаться от мыслей о безнадежно упущенных шансах не допустить всего этого. А перед собой вижу лишь кромешный ад неразберихи и ясно в ней только одно — так не может длиться вечно.       После закономерно признаю, что это не только моя ответственность. Я ищу себе оправдание и ожидаемо нахожу. Да, я не очень хорошо понимаю других, но я же не отрицаю, что Дон тоже чувствует, хоть и сложно понять, что именно он чувствует. Так почему он больше не помогает мне разобраться? Почему грешит тем же, чем и я. До последнего времени, даже представить себе не мог, каким упрямым и даже жестоким он может быть. Иногда мне кажется, я вообще ему не нужен. И хотелось бы думать, что меня это нисколько не пугает. Да только…       Я влип по самую макушку. Страшнее, чем признать и принять это, может быть только ожидание того дня, когда он захочет забыть всё, как страшный сон. А может он уже мечтает о том, чтобы я отвалил.       Эта мысль окончательно испоганила настроение. Я понял, что сильнее всего на свете хочу оказаться сейчас дома, в его комнате. Знаю, мне бы оставить его на сегодня, но даже если он всё ещё раздражен, пусть просто будет на виду, мне так станет спокойней.       Я возвращаюсь домой глубокой ночью и прямиком иду к нему.

*Hooverphonic — Mad About You (Orchestra Version)*

      Дона я нашёл лежащим на кровати, он, кажется, спал. Но вместо ожидаемого покоя, при виде мирно отдыхающего брата, страшные и обидные мысли, что я притащил домой с улицы, жгутся внутри как горсть углей только сильнее. Я не могу ни секунды более вынести тревожной неопределенности.       Донни цокает языком, бурчит что-то спросонья, но двигается, освобождая место под моим натиском.       Я хочу чтобы он проснулся. Точно не знаю для чего. Нам действительно стоит поговорить и во многом разобраться, но третий час ночи по определению не подходящее время, чтобы будить с вопросом: «Ничего сказать не хочешь?»       Впрочем, если откровенно? На этот разговор я не готов в любое время суток. Каждая его обида и каждая моя грубость цепляются друг за друга как звенья в очень длинной цепи. Нет никакого смысла перебирать эту груду причин и следствий, рискуя услышать то, чего я опасаюсь всё больше. Нет, мы как два взрослых и ответственных парня в сотый раз сделаем вид, будто ничего не было.       — Донни… — шепчу я в надежде получить любой отклик. Пусть прижмется во сне, пусть обнимет. Что бы ни произошло, я всегда прихожу, а он всегда принимает. И пока это так, ничего не будет кончено.        Дон, как и ожидалось, не отвечает, тогда я просто расстёгиваю на нем ремни экипировки, бурча под нос, что только придурки уваливаются в кровать, не сняв с себя все мешающее барахло. Голенастый нескладный пацан, каким я помню его из детства, почти сравнялся со мной в росте, постройнел, но так и остался в своей легкой комплекции. Его запястья и лодыжки вдвое тоньше моих.       Ох уж эти запястья и лодыжки.       Наверное, я мог бы просто уснуть с ним рядом, ведь даже я понимал, что близость имеет разные проявления. Но в голове беспокойно вертится: «Разве ты можешь куда-то деться от меня? Разве ты правда мечтаешь очутиться где-нибудь подальше отсюда?» Сейчас мне нужен не секс, мне нужно подтверждение, что он всё еще мой. Пусть я и получаю это через уже упомянутый секс.       Донни, тем временем, просыпается от моей возни и заплетающимся языком интересуется, что это такое я делаю.       — Хочу тебя прямо сейчас, — отвечаю совершенно откровенно.       — И как, интересно, ты это сделаешь, если я сплю? — говорит он уже более внятно, а я, тем временем, избавившись от всех преград на пути к его заднице, счёл уместным пошутить:       — Ну, как-как, возьму непосредственно тебя, — с этими словами я за бедра притягиваю его к своему паху, — и засажу тебе, даже если ты будешь дальше дрыхнуть.       Уверен он этого не хочет. Но отказа или хотя бы какого-то сопротивления я не получаю.       Смоченный слюной палец проскальзывает в него и делает несколько поступательных движений скорее для галочки, а потом, как и обещал, насаживаю его на свой член, по крайней мере, пытаюсь это сделать.       Донни охает, шипит, и разум его окончательно просыпается, а вот тело оказывается не готово к сексу, он вялый и почти не может двигаться, только тихо постанывает в такт моим движениям. Но мне это даже нравится. Его податливое, скованное сонной ленью тело в моём распоряжении, и если он так и не поучаствует в нашем с его задницей маленьком мероприятии, я не расстроюсь. Никто, конечно, не сказал, что я хотя бы не попытаюсь его расшевелить.       Позволив ему пообвыкнуться, я быстрее двигаю бёдрами, руками без особых усилий притягиваю его зад себе навстречу. Я очень сильно подозреваю, что этот маленький извращенец любит пожёстче. И не то чтоб я был хорош в нежностях и ласках. Я скорее тот случай, когда ожидания совпадают с реальностью.       Дону нужно время, чтобы включиться в процесс, но когда это происходит, всё меняется. Он теперь уже сам движется как нужно и задаёт мне темп. Слышу, как учащенно он дышит, стараясь сохранять контроль над шумом. И мы оба вроде как на все сто процентов заинтересованы в том, чтобы не спалиться перед семьей, но каждый чертов раз именно этот шанс быть раскрытыми выводит нас прогуляться по охренительно тонкому льду.       Мое влечение к Дону вещь постоянная и существует отдельно от осознания собственного морального уродства. Чего не скажешь об опасности малейшей неосмотрительностью испоганить собственные судьбы и жизнь каждому обитателю этого дома. Завтра я буду люто ненавидеть себя за то, что прямо сейчас наслаждаюсь неоправданным риском.       Ладонью, что лежит у него на горле, я чувствую каждый сдавленный и от того дрожащий вдох и выдох. Сжимая пальцы чуть крепче, ощущаю мышцы и напряженные жилы, ощущаю усилие, с которым он проталкивает воздух. Когда я ослаблю хватку, он не сможет сдержать громкий жадный вдох. И мне придется заткнуть его рот ладонью. Я специально оттягиваю этот момент. Дон понимает замысел и не дает ему осуществиться. Он отнимает мою руку от своей шеи, тянет к лицу и, не церемонясь, заглатывает пальцы, сначала по одному, а затем и сразу оба. У него во рту горячо и влажно, к сухой намозоленной коже прикасается нежный, тёплый язык и это мгновенно плавит мне не только тело, но и, кажется, мозги. Несмотря на то, что я уже в нём, новая волна возбуждения накатывает с такой силой, что я едва сохраняю контроль. Слишком резкий рывок. Несколько звуков падают в тишину, как просыпанные из горсти горошины. Мой судорожный на грани стона выдох и противный скрежет ножки кровати о пол.       Браво, Раф. Ни разу не подозрительно.       Он с наслаждением сосёт мои пальцы, будто бы просто мечтает сейчас о том, чтобы у него во рту оказался чей-нибудь дополнительный член. Эти грязные мысли, смешав желание со злостью, дают мне сил не раствориться в нём и его ласках полностью.       Я выхожу из него и заставляю встать на четвереньки. Хочешь, чтобы тебя отымели по полной? Сейчас устроим.       Надавливаю ему на панцирь, и Донни послушно опускается на локти, выставляя задницу выше, после чего я снова в него вхожу. Резко. Полностью.       — Не зажимайся, — лёгкий шлепок по ягодице призывающий расслабиться и несколько резких движений туда-обратно на пробу.       Слышу недовольное мычание и снова проделываю это, а потом ещё и ещё, пока он не утыкается лицом в подушку, заглушающую все подозрительные звуки. И после этого отпускаю себя на волю. Я просто трахаю его со всей дури, на какую способен и злюсь теперь уже за сегодняшнюю нервотрепку, злюсь за его раздражение и холод в мой адрес. Злюсь, что не могу найти слов, чтобы достучаться, и вся моя агрессия бессмысленно выплескивается вхолостую.       И я, кажется, делаю ему больно, потому как он извивается в моих руках, пытаясь не то вырваться, не то отползти прочь. От всей этой возни мы сползали все ниже. Донни, спасаясь от моего напора, изо всех сил жался вниз, а я просто опускался за ним. В итоге брат оказался плашмя придавленным к кровати, а я все так же терзал его зад, до тех пор, пока он не оставил попытки вывернуться.       — В чем дело, Донни? Тебе больно? — шепчу я и слышу в ответ сдавленный всхлип, от которого волей-неволей сбавляю темп и ослабляю контроль, позволяя ему самостоятельно расположить бедра так, чтобы и ему было приятно, ну или хотя бы не больно. Хватит с него.       На самом деле, я бы хотел развернуть его к себе, сделать это лицом к лицу, но сейчас такое не к месту. Донни немного меняет угол проникновения, и я продолжаю. Сжимаю в ладонях ягодицы и с досадой думаю, что не могу позволить себе звонко шлёпнуть его по заднице, а ведь руки так и чешутся!       Звук выжженного дыхания и влажного скольжения кожи о кожу никак уже не скрыть за шорохом постели. Я чувствую, как горят мышцы бедер из-за необходимости выверять и вовремя тормозить каждый рывок, молю всех богов только о том, чтобы никто в логове не страдал сегодня бессонницей, ведь я просто не могу больше тянуть и сдерживаться.       Донни так же, оставив для опоры только одну руку, тянется другой рукой к своему члену. Прекрасно. Значит, мне не нужно помогать ему кончить или оставлять без удовольствия совсем. Всё это нужно ему в той же степени, что и мне, чего он, разумеется, никогда не признает, потому как сам не понимает реакций своего тела, которые расходятся с его представлением о том, как с ним следует обращаться.       Я держу темп и не останавливаюсь, знаю, что именно так ему нравится.       Мне стоит немалого труда ненадолго придержать свою собственную разрядку, пока он не заканчивает, наконец, дрочить, кончая себе в руку, я надеюсь, не очень-то хочется спать потом на мокрых пятнах.       — Донни, перевернись, — прошу я, как только его перестает сотрясать.       Не успев толком оправиться от собственного оргазма, он послушно меняет положение тела, укладывается передо мной на панцирь, и я могу наконец видеть его лицо, но сам он правда на меня не смотрит, отворачивает голову в сторону и сознательным усилием приковывает взгляд к стенке.       Обманчиво доступный, он выглядит таким отстраненным, словно его это не касается. Ничего личного, так, Дон?       Его разведенные в стороны ноги мягко ложатся мне на плечи, я вхожу помогая себе рукой, а после опираясь на локти по обе стороны от его лица, двигаюсь поначалу не спеша. Эта неискоренимая привычка после каждой смены позиции. Лишь удостоверившись, что кровать не отзывается скрипом или стуком на мои движения, я вновь концентрируюсь на себе и своем желании.       Дон тоже не остается безучастным, очень скоро его руки обвивают мои, понемногу смещаясь выше от запястий к предплечья и, минуя плечи с собственными лодыжками, замыкаются вокруг шеи. Эти объятия тянут меня все ниже, в то время как я не спешу наваливаться на него всем своим весом, отчасти потому что это ограничит меня в движениях, а главное, я не смогу вовремя вынуть. Буду честен, на это я бы хотел забить вовсе.       Что это по сути меняет? Мы оба парни и мы никогда не использовали защиту. И всё же я продолжаю кончать не внутрь, потому что Дон никогда не говорил, что я могу сделать это в него. Он в общем-то никогда не подтверждал и не опровергал моих предположений имеет ли это значение.       Перед самым финалом я впиваюсь в его ягодицу не рассчитывая сил, и громкий скрежет соприкасающихся в трении пластронов предательски разносится по комнате и скорее всего за её пределами. Опасный момент. Но рука с членом уже зажата между нашими телами. Я напряжен до звона в ушах, до белых точек под зажмуренными веками. Несколько секунд яростной дрочки поводят черту. Оргазм выжимает из меня весь воздух и все силы. Уверен, Дон стоически выдержал бы всю мою тяжесть, но я падаю не на него, а рядом. Не хочу поддаваться сопливым порывам и чувствовать потом, как он выворачивается из моих рук. Предпочитаю думать, что он не особо тактильный и уважать его эту черту, но плохо конечно, что уже после того, как прервал его сон в три часа ночи ради секса, которого ему вряд ли хотелось.       Донни отстраняется, тут же напуская на себя хмурый вид, но мне ничего уже не интересно, я чувствую полную опустошенность и резко навалившуюся усталость. Совершенно точно, сегодня ночью я никуда отсюда не уйду. С Донни такого обычно не происходит, сто процентов свалит сейчас к себе в лабораторию и проторчит там до самого утра, пользуясь своей бессонницей как предлогом.       Я вижу, как он со всей тщательностью оттирает свой пластрон и бедра от белых потеков спермы, прежде чем одеться, но вместо того чтобы улизнуть, усаживается за стол перед ноутбуком, и это последнее, что я помню, окончательно засыпая.