Городской шаман

А и не держит себя в руках,

Целует будто наказывает.

Нет такого закона пока,

Говорит и показывает.

Не придуман еще мой мир,

Оттого голова легка.

Нет звезды еще в небе и

Нет закона пока…

А песню музыку не пою,

Просто камень о камень бью.

Просто небо стаканом пью,

Вот и шатает слегка.

Чего ради как зверь дышу,

Будто радио белый шум.

Что же будет с тобой, ой,

Если я попрошу…

Говори и показывай…

© Пикник

*Bring Me The Horizon — Doomed*       Пробуждение от того, что кто-то пытается всунуть в меня свой член, определённо не входит в список приятных. Во-первых, я терпеть не могу, когда меня будят из-за пустяков. Во-вторых, я ненавижу заниматься сексом с нечищеными зубами. И, в-третьих, спящее тело — всё равно, что мёртвое тело, кому нафиг в голову может взбрести возбудиться от бревна? А главное, с чего вообще он свалился как снег на голову в такой час?       Но, чёрт побери, это не сон, Раф реально здесь, он правда разбудил меня своими домогательствами. И его к тому же не затрудняет рассказывать при этом, что и как именно он собирается сделать.       Лучше бы вместо болтовни попытался вовлечь меня в то, что, как я понял, неизбежно. Но стесненный не самыми удачными обстоятельствами для такого рода встреч, он совершенно не заботится о подготовке, и, когда входит, мне не на шутку больно, а я всё так же совершенно этого не хочу. В общем, я не собираюсь шевелить даже пальцем, просто жду, чтобы он поскорее закончил и оставил меня в покое, пока я окончательно не проснулся, ведь иначе уснуть обратно мне больше не грозит.       У Рафа само собой другие планы. Он не станет довольствоваться тем, что выглядит как мелкая подачка, да и ситуация в целом не располагает думать, словно он действительно пришёл за быстрой разрядкой.       Где-то посреди процесса я позволяю себе очень смелое предположение: может быть… я хочу сказать, может же быть так, что он тосковал по мне? И от этой мысли тело, преодолевая дискомфорт, через все не хочу, в итоге, предательски отвечает на его действия.       Я и сам не замечаю, как начинаю двигаться навстречу, как стараюсь завести нас обоих еще больше. Правда в том, что я не узнаю причин этого ночного вторжения, но мне лучше заставить себя получать удовольствие, иначе придется бороться с мыслью, будто он мной воспользовался.       Раф не заботится о том, чтобы я не издавал лишних звуков, скорее наоборот, делает всё, чтобы подвести к этой черте. Я поступаю с ним так же. Его рука на моем горле, не душит, но властно сжимается, я же пленяю его мысли жирным намёком на минет, когда его пальцы оказываются у меня во рту.       Раф реагирует, пожалуй, слишком бурно, поэтому я сначала оказываюсь поставлен на четвереньки, затем, еще более унизительно, опущен грудью на простынь. Но настоящий ад случается, когда он слишком поспешно и грубо вставляет во всю длину. Эта боль не похожа ни на какую другую, и пожалуй понять меня смогут только лишь обладатели столь же «ценного опыта». Когда тебя пытаются жёстко поиметь без должной подготовки, это словно бы в заднице оказался включенный блендер. Это тот самый вид боли, который практически невозможно терпеть. И я могу только поражаться тому, что не заорал во все горло, а только молча пытался вырваться.       Раф меня не отпускает, он, наоборот, словно звереет от попыток вывернуться, долбит так, что я едва наскребая сил, пытаюсь отползти в единственном направлении, которое осталось доступно — вниз. Боль немного меняет характер, но её все еще трудно терпеть. Навернувшиеся слезы щиплют глаза и нос. Последнее, о чем я думаю в каком-то полуобморочном состоянии: интересно, это моя судьба умереть сегодня от болевого шока? Но тут на старшего брата снисходит озарение:       — В чем дело, Донни, тебе плохо?       Раф по простоте душевной воспринял мои брыкания как игру в принуждение или что? Пытаюсь собраться и ответить «да, мол, плохо, придурок», да так, чтобы он не понял, что я готов разреветься. Но как только я открыл рот, тело, забывшее как дышать от этой пытки, судорожно схватило глоток воздуха. В комнате раздался позорный всхлип.       И Раф понял ошибку. Его напор стихает, хватка слабеет, в благодарность за что, я решаю мужественно терпеть до конца, только в немного более удобном для меня положении.       Дальше все проходит намного приятней, хоть за это мне и мерзко от самого себя, но возбуждение снова нарастает от каждого точно выверенного теперь толчка. Мне совсем не трудно извлекать удовольствие из нашей близости, даже если всё происходит так, что моя гордость и здравый смысл страдают. Просто потому что это он.       Ладно, позже я непременно займусь самоуничижением, а прямо сейчас я знаю только, что обязан успеть кончить, иначе просто не переживу остаток ночи со всей этой злостью и неудовлетворенностью. Рука ложится на член и двигается в такт с его движениями, а затем и вовсе опережая их. Он безусловно понимает, к чему всё идет.       Это такое своего рода джентльменское соглашение. Он знает, как помочь мне, я знаю, как любит он. Мы вроде того что помогаем друг другу. Так я и определяю этот аспект тайных взаимоотношений, который мы не обсуждаем.       Оргазм выходит не таким оглушающим, как случалось в лучшие наши дни. Наверное, если бы за стенами по обе стороны этой комнаты не спали сейчас братья, я смог бы отдаться ощущениям полностью, но сегодня осторожность забирает свои проценты.       Раф, когда приходит его очередь, просит перевернуться, и я делаю, как он сказал. После разрядки, предсказуемо хочется закончить со всем этим как можно скорее, но я честно исполню свою часть договора со всей старательностью, да, того самого договора «ты мне — я тебе», что я выдумал и приписываю нашим никак не названным отношениям.       В новой позиции я не просто чувствую его внутри, я вижу и не могу игнорировать фрагменты общей картины, что захватывают внимание: движение мышц под кожей рук, запах его тела, сосредоточенность и напряжение на лице. Толчки усиливаются, а его глаза закрыты. Интересно, о чём он думает? Представляет ли, что находится не здесь, не со мной?       Были времена, когда я простодушно не сдерживал порывов. В моменты близости я готов был растворяться в нём, хотел забрать всё, втянуть весь его запах, впитать его образ, уловить каждый выдох, каждый подавленный гортанный звук, я хотел его в себе в том проявлении, где мне никогда не хватало глубины, поэтому я отчаянно нуждался во всей его тяжести, всей его силе, во всей ярости, с которой врывался в мое тело.       Я и сейчас не могу избавиться от этого до конца, обнимаю его за шею, склоняю к себе. Хочу замереть вот так в момент, когда он утратит всякий контроль. Раф поддается немного, однако сохраняет небольшую дистанцию, чтобы дойти до оргазма, как и я ранее с помощью собственной руки зажатой между нами. Даже те несколько секунд иллюзорного единения, на которые я надеялся, мне не достаются.       Раф валится на постель рядом. Теплые капли на моей коже мгновенно остывают. Мне хочется смыть с себя холодное и вязкое, желательно под теплым душем, но с этим придется подождать до утра и воспользоваться тем, что найдется под рукой сейчас.       Я не трачу сил на контроль эмоций, пока оттираю пластрон и бедра смятой в ком футболкой. Видимо, разочарование будет преследовать меня до тех самых пор, пока я не научусь жить без особых ожиданий относительно нас. А ещё очень надеюсь он уйдет к себе, но и этого не происходит. Решение остаться означает лишь то, что остаток ночи нам будет тесно, а утром придется проявить повышенную осторожность. Его способность засыпать практически мгновенно так же не воодушевляет на совместные ночевки после секса. Хотя дело, по правде сказать, не в моей собственной бессоннице, а в чувстве острого одиночества, что охватывает меня в такие моменты.       С другой стороны, я так и не закончил расчетов по новым дымовым бомбам, селитры для изготовления которых у меня, по-прежнему, не было, но время очень ценный ресурс, а я всегда трачу его с пользой.

*Halou — Things Stay The Same*

      В общем, по традиции, только я и мой ноутбук. Хорошо, что он сейчас здесь. Пара часов в его компании проходят почти незаметно. Лишь в пять утра, как всегда, находит грусть.       В безрадостном отражении на хромированной поверхности настольной лампы я вижу свою сгорбленного над бумагами фигуру, измученное лицо, покрасневшие от работы в тусклом освещении глаза. От интенсивного письма ребро ладони вечно перепачкано чернилами обычной шариковой ручки. Стараюсь не забывать об этом каждый раз, когда испытываю желание потереть лицо и взбодриться.       Обстановка начинает угнетать. Вокруг, как в лавке сокровищ, горы всяких разных вещей, большая часть из которых сейчас в приступе накатившего уныния кажется мне просто хламом. Что-то из этого досталось мне со свалок по наследству от неизвестных людей, что-то я импульсивно покупал онлайн, мучаясь как сейчас от мыслей и бессонницы. Мнимое утешение и бессмысленные траты. Минимализм — это вообще не про меня. Я не Лео, у которого в комнате, как в операционной, всегда стерильно и есть только самое необходимое. Наш Лео владеет вещами, но вещи никогда не владеют им. Я же просто коплю вокруг себя всякое барахло, привязываюсь к нему и вполне этим счастлив. Вечное ограничение доступа к ресурсам приучило меня жить с убеждением, что буквально всё может пригодиться, и я не могу знать заранее, когда это случится.       По правде сказать, мне давно пора провести ревизию и избавиться от лишнего, иначе в этой комнате даже дышать станет тесно. Твёрдо решаю заняться этим в ближайшее время, но положительных изменений внутри не чувствую.       Возможно, все дело в том, что мне так и не удалось придумать, как улучшить свойства своих бомб. В конце концов, я творю не из ничего. Я не хотел подвергать братьев опасности, увеличив чувствительность вещества к внешним воздействиям, а традиционный порох слишком гигроскопичен, но заменить его мне совершенно нечем.       Оторвав глаза от компьютера, я перевожу их в сторону кровати, на которой самым сладким сном спит Рафаэль. Смотрю на него, пытаясь понять, что говорит язык его тела. Он спит в так называемой позе эмбриона, подогнув колени к груди. Одна его рука подложена под голову, одеяло служит не источником тепла, а сбито во что-то вроде валика и зажато между согнутых ног. Раф спит крепко, на моей территории он чувствует себя в безопасности, иначе уже сто раз проснулся бы, бурча, как мешает ему свет настольной лампы, шуршание блокнота или клацанье клавиш…       И тут ноутбук тухнет, а я даже не сразу понимаю, в чем дело. Нет, дружок, ты же не мог сломаться и подвести меня. Да и с чего бы? Но когда руки ложатся на пластиковый корпус, все проясняется. Разъем для зарядки пуст. Ноут просто сел. Что ж, сегодня не мой день. Я недолго колеблюсь, стоит ли пробираться за зарядкой в лабораторию или успокоиться уже и хотя бы попытаться уснуть. Дело подошло к утру, и поэтому выбираю второе.       Я щелкаю кнопкой, выключая тусклый светильник, и лишенный последнего источника света в комнате, пробираюсь к своей кровати уже там на месте сожалея, что не избавился от оставшейся экипировки, пока находился за столом. Мне не остается ничего, кроме как на ощупь пробраться к прикроватной тумбочке, на которую я один за другим складываю все свои гаджеты, осыпая голову Рафа проклятьями. Ну вот почему он осложняет мне жизнь, даже если не прикладывает к этому усилий.       Теоретически, я могу включить свет, но тогда он проснется и скривит очень недовольную мину, может быть, даже прокомментирует это действие, да так, что я потом и через неделю не выветрю запах дерьма, которое ляжет мне на душу. Да и не потому я осложняю себе задачу, я просто действительно не хочу помешать брату выспаться.       Справившись с экипировкой, снимаю очки и повязку и, с наслаждением потерев уставшие глаза тыльной стороной ладоней, отправляюсь в кровать. Корячусь, пытаюсь уместиться на том клочке матраса, что мне оставлен. Но, как назло, сегодня мне особенно неудобно спать на правом боку, а когда я переворачиваюсь на левый, спиной к Рафу, оказываюсь почти прижат лицом к стенке – стоит ему дернуться во сне, и я точно ее поцелую – хотя есть и бонус, можно погреть о Рафа свои ледяные ступни.       Спустя полчаса бессмысленного лежания на боку, я слышу, как его дыхание учащается. Плохой сон? Дергаюсь раньше, чем соображаю, что делаю, переворачиваюсь, легонько глажу его по плечу, даже касаюсь теплой кожи губами. Пытаюсь отогнать кошмар, но искренне надеюсь не разбудить этими манипуляциями. Не хочу выставляться идиотом. На мое счастье, он и не думает просыпаться, тем временем хмурая складка на его лбу постепенно разглаживается, а дыхание выравнивается. Но даже когда все проходит, я ещё долго продолжаю смотреть на него спящего.       Мой мир тесен. Воспоминания разных лет, как сложный коктейль, в котором очень много всего намешано, и Раф щедро добавил в него остроты и горечи.       Помню, мы только-только стали самостоятельно осваивать канализацию, во время одной из таких вылазок я заблудился, отбившись от остальных. До смерти перепугался сам, и чуть не заставил братьев идти к Сплинтеру с повинной, что грозило очень неприятными последствиями. Но все обошлось: я, оставшись целым-невредимым, сумел отыскать дорогу к знакомым тоннелям, прежде чем братья окончательно отчаялись. И первым, кого я там встретил, был разъяренный не на шутку Рафаэль. Всё, чего мне хотелось — броситься к нему на шею, чтобы разрыдаться от радости и облегчения. Он же, вместо слов или утешения, залепил мне такой мощный подзатыльник, что у меня еще долго потом гудела голова.       Я понимаю, он злился, потому что боялся за меня, но легче от того стало едва ли. Раф и сейчас скор на расправу в подобных случаях. Был у нас в целом такой период в детстве, когда что бы я не делал, по его мнению, я всё делал не так и вынужден был постоянно проглатывать горькие пилюли его поучений. Да я и сейчас иногда терплю эти унижения.       Другое дело Лео. Он никогда не позволял Рафу дурно с собой обращаться. Лео с возрастом все больше и больше укреплялся на позициях лидера и старшего брата, заставляя всех знать свое место. А я просто не могу за себя постоять, так же как это делает он. Действительно не могу. Все мы разные, у каждого свои силы и слабости. На свой счет я уже давно сделал выводы. Я вовсе не боец по жизни. Просто посмотрим правде в глаза. Слишком уступчивый, слишком нерешительный. У меня отлично выходит быть на подхвате. Но не более.       А вот разговор о Рафе и Лео заслуживает стать отдельным.       Каждый раз, когда я задаю себе тупой вопрос: «Почему Раф выбрал меня?», я напряженно думаю и прихожу к выводу — да ни почему. Начнём, конечно, с того, что особого выбора у него не было, как и у меня, впрочем. В остальном же, просто так сложились обстоятельства, я оказался самым удобным и доступным вариантом, потому что в каком-то смысле сам напрашивался. Уверен, Лео ни за что не опустился бы до такого, да и Раф не осмелился бы ему подобное предложить. При том, что воздух между ними прямо-таки искрится от напряжения.       Ни я, ни Майки им не ровня, видя достойных соперников только друг в друге, они могут днями напролет развлекаться своим противостоянием во всем. Опасное развлечение. Им бывает сложно не пересечь грань между игрой и реальным конфликтом.       Но вообще, так и не развившиеся отношения между Лео и Рафом, очень похожи на те, что сложились в итоге между Рафом и мной. Да, внешне они отличаются, а вот корень проблем один и тот же. Раф зациклен на Лео так же, как я сам зациклен на Рафе. Не обошлось тут и без своих нюансов, конечно.       Леонардо полагает, Раф бунтует из-за своего сложного характера, потому что считает себя ущемленным, когда вынужден подчинятся. Но на мой взгляд Раф, пусть он в этом и не признаётся, восхищается Лео, а потому жаждет его внимания и одобрения, но никогда этого не получает. Правильно, ведь Лео, у которого всё еще случаются проблемы с уверенностью в себе и своём лидерстве, не догадывается, чем ему следует поощрять своего мятежного братца, чтобы тот успокоился. Вместо этого он всегда умудряется дать Рафу хорошего пинка под зад. А Раф гордец, каких свет не видывал, никому не позволит обращаться с собой пренебрежительно, даже своему обожаемому лидеру. И если оставить в покое эти их игрища, никакие они не соперники, потому что участвуют в двух совершенно разных соревнованиях, они сами не понимают, что только мешают друг другу жить спокойно.       Так же и я, впечатлившись силой и независимостью Рафаэля, всегда хотел его внимания и расположения. Только, в отличие от Рафа, я сильно перегнул. Подростковый возраст изменил мое желание до неузнаваемости и я поддался этому странному влечению, о чем сильно теперь сожалею.       Знаете, я, пожалуй, мог бы даже придумать оправдание и научиться по-своему любить то, что происходит между нами. Но я же имею дело с Рафом, поэтому между нами происходит полный отстой. В этом своем, вышедшем из-под контроля, предприятии по завоеванию его расположения, я тоже не добился особого успеха. То, что я сплю с ним, не делает меня в его глазах ни ближе других, ни хоть сколько-нибудь особенным. Не то, чтобы я хотел выделяться среди братьев. Но знать, что наша связь имеет для него значение было важно.       Я говорю «было», потому что теперь мне уже всё равно.       Надо сказать перед тем, как впервые уложить меня на панцирь, он вел себя со мной примерно так, как я того и хотел. Но потом, он непременно должен был обнулить редкий момент радости, что был скупо мне подарен.       «Надеюсь, ты никому не разболтаешь? Но я не против повторить, что скажешь?»       Как сейчас помню. Раф улыбается во все тридцать два, а внутри что-то лопается, наполняет легкие отравой, которая их парализует, и мне становится тяжело дышать. Этого я что ли добивался? Стать его маленьким грязным секретом? Разочарование сухим жаром расползается по всему телу. Вместо крови, в венах, артериях и прочих мелких сосудах движется теперь колючий раскаленный песок. Мне на самом деле плохо. Душевная боль жжет так остро, что становится физической.       Спазм легких отвлекает от брата, и я занят только тем, как бы сохранить лицо. Похоже, у меня получается, ведь он продолжает о чём-то говорить, или же он просто такой безжалостный? Я вслушиваюсь, и всё становится только хуже. Оказывается от моего затянувшегося молчания Раф медленно, но верно скатывался в панику, слова такие небрежные и ранящие сменились на фальшиво оптимистичные подшучивания, улыбка из беззаботной стала вкрадчивой, а после и вовсе сползла с лица, и сквозь это всё отчетливее, словно пот на коже, проступала нервозность. Ещё немного и он начнёт оправдываться или что ещё хуже убеждать, всё хорошо, мол, ничего страшного не случилось, будто это происходило против моей воли или под влиянием. Омерзительно.       Я черт возьми не жертва. В этом преступлении я сообщник.       Помню, как наконец вымучил из себя улыбку и кивнул раз пять наверное для убедительности.       «Всё в порядке, Раф. Мы же братья».       Кто-то сказал бы, это всё ерунда, учитывая, что именно мы тогда сделали, и за его словами крылась банальная трусость. Да, наверное. Но как мог он усомниться в моих намереньях и в моих чувствах, что я скрывал от всех остальных, ревностно оберегая, как священную тайну. Как мог он не отнестись к этому хотя бы на половину так же трепетно, как я?       Он всё испортил, хотя вряд ли понял масштаб катастрофы. Вот почему он ни за что на свете не должен был догадаться, что случившееся в принципе имело для меня значение. Для меня, с тех пор, ничего, что связано с «нами», не имеет значения. Мы просто иногда спим вместе, по-братски. Пусть и не сразу, но я остыл, а Раф все равно находит способы сделать мне больно, доказывая, что я занимаюсь обычным самообманом.       Еще одно отдающее горечью воспоминание возвращает меня в поместье Сакса. Мы оказались в плену, из нас едва не выкачали всю кровь, но я знал, твёрдо верил, что Раф за нами придёт. Он не пришел бы только в одном случае — если бы умер. Я послал ему сигнал с координатами и ждал, а Раф, конечно же, не подвёл.       Мне никогда не стереть из памяти тот самый момент, когда он бешеной зверюгой влетел в лабораторию, вышибая двери и мозги тем, кто пытался ему помешать.       Он на долю секунды замер потрясённый перед нами распятыми и униженно-беспомощными за пуленепробиваемым стеклом. Опасность грозила всем одинаково, но…       «Лео!» — кричит он истошно, словно тот мог не заметить его появления, и словно именно Леонардо был важнее всех нас в ту секунду.       Лео в ответ только кривит губы в непонятной мне усмешке. Майки не придает этому значения, даже вяленько шутит, а я неожиданно даже для себя желаю исчезнуть.       Правда, когда появившийся Шреддер чуть не прикончил Рафа, а мы едва держались от слабости на ногах, я позабыл свои суицидальные мыслишки, да и спасение пришло, откуда не ждали. Не имея сил сопротивляться, я уже погружался во тьму, когда отчаянные девичьи крики выдернули меня обратно.       «Донни! Донни! Что мне делать?»       Наверное, именно тогда я и влип. Такая бесстрашная, такая прекрасная! Глоток свежего воздуха в моей душной жизни. И хотя с самого начала виделось совершенно ясно, что вторая моя влюблённость так же безнадежна, как и первая, было уже поздно. Бабочки в животе, эти гады снова там завелись, и простите, если у вас сложилось впечатление, будто я о глистах сейчас говорю, а не о бабочках.       Полюбить её, даже тайно и безответно, было правильней, чем потакать совершенно недопустимым чувствам к родному брату. Но после нашего спасения из рук Шреддера, все осталось по-прежнему. Между мной и Рафом. Между мной и Эйприл.       Конкретно тогда между мной и Рафаэлем не было ещё ничего такого. Но как видите упорства мне не занимать, раз уж мы сейчас здесь. Что же касается Эйприл… Думаю, я продолжаю развлекать себя безответными чувствами к ней от скуки. Потому что давно смирился с тем, что это тупиковая ветвь.       Время подошло уже к шести утра, нет это просто невыносимо. Никакого смысла закидываться снотворным, когда спать оставалось самое большее часа два я уже не видел. Нужно было сразу уйти в лабораторию, а не страдать тут, ворочаясь в тесноте.       Я вновь встаю и в обратном порядке проделываю трюк с одеждой, экипировкой и самыми нужными гаджетами всё в той же кромешной темноте, после чего тихо выхожу за дверь своей спальни, плотно притворив её за собой.       Спокойной ночи, Раф.

***

      Время. Даже не знаю, в какой именно момент жизни его стало не хватать острее, чем денег, оборудования, инструментов и всего такого прочего. Как долго мне приходится планировать, мелочиться, урезать, ограничивать, количество часов и минут, которые я готов посвятить тому или иному занятию?       Вот сейчас, я отчаянно хочу успеть дочитать весь новый материал по изготовлению взрывчатки, в надежде найти полезную, в своих начинаниях, информацию. Параллельно скольжу глазами по своим уже давно наизусть заученным формулам, уточнениям в процессе изготовления капсюльных втулок и прочих защитных приспособлений, в которые мне предстоит упаковывать инициирующие взрывчатые.       Но зря я надеялся на успех вне стен лаборатории, братья слетелись в гостиную как пчелы на мёд, не ради меня конечно, но от того не легче.       Первым прискакал Майки, лениво полистал свои комиксы, стараниями Лео сложенные аккуратной стопочкой на журнальном столике, скорее для того, чтобы привести их в состояние беспорядка. А потом, очевидно словив вдохновение, взялся за рисование под бубнёж включенного телевизора.       Затем припожаловал Лео, который вот именно сейчас почему-то решил поприсутствовать на нашем маленьком семейном собрании.       Они заговорили о чем-то несущественном, и я постарался сконцентрироваться на чтении. Под трескотню Майки у меня это получалось. В целом я словно бы прилег почитать на берегу реки, и её журчание не мешало, я легко мог не обращать внимания на то, что воды проносят на своих волнах мимо меня. Даже, когда Майки обратился ко мне напрямую, я понятия не имел, о чем он хочет спросить.       — Извини, прослушал, о чем вы говорили, — приподняв стопку распечаток как оправдание, я знаю, что на меня не обидятся.       И если эти двое, в общем и целом, почти не мешали моей работе, то, явившийся следом за Лео, Рафаэль мешал просто капитально. Его было слишком много. Вот он входит в комнату, и повсюду теперь один он, отодвигает на задний план всех, вытесняет их своим шумом, эмоциями, энергетикой, захватывает все пространство и физически и морально. Иногда это достает.       — Что делаете? — слышу голос и принимаюсь мысленно умолять его не задерживаясь идти по своим делам дальше, но Майки отвечает за всех: «Ничего, — мол, — присоединяйся».       Рафу этого не достаточно, ему нужно, чтобы каждый ответил, поэтому он интересуется у меня персонально:              — А ты чем занят, Донни?       Это просто насилие над сдохшим планом. Так мне ни за что не успеть проштудировать весь материал до вечера.       — Работаю, отстань, — я отмахиваюсь от него так, чтобы это не казалось чем-то чрезмерным и неадекватным ситуации, но было достаточно убедительным поводом сделать так, как говорят.       Раф проглатывает эту грубость, плюхается на диван и больше не лезет ко мне с расспросами, теперь он заводит беседы с Лео, но я уже выведен из рабочего равновесия, и сосредоточиться не выходит.       Со злостью понимаю, что против своей воли жадно вслушиваюсь в то, что он говорит. Как выработался у меня этот рефлекс?       — Соберись уже, ты сможешь, — говорю это вслух по старой привычке, сформированной благодаря вечному лабораторному одиночеству, и даже не задумываюсь о том, что меня могут услышать, а зря, потому что меня слышат и даже комментируют, от безделья.       — Донни спятил… — будничным тоном тянет Майки, перелистывая страницу комикса, за который он снова взялся, забросив краски.       — Нет, он читает мантры собственного сочинения, — выдвигает свою догадку Лео, и если на подколы Майки я уже давным-давно научился не обращать внимания, то не ответить Лео я просто не могу:       — Не думаю, что это правомерно называть обычную аффирмацию, сказанную, к тому же, неосознанно, таким словом, как мантра.       — Похоже, огрызается он тоже неосознанно, — передразнивает Раф, используя, судя по всему, единственно понятное слово, из всех ключевых в моем высказывании.       Но Рафу я не возражаю.       Хотите знать, что мне не нравится в нём больше всего? Его язвительность. Ему вообще не лень напоминать всем и каждому о провалах и промахах случившихся даже не вчера, а месяцы или годы назад. А уж поиздеваться, так сказать, сразу на месте, вписав свои реплики в ситуацию, так это вообще его любимое занятие. И ему трудно от этого удержаться. Так же трудно, как Майки усидеть на одном месте, а Лео не влезть с поучениями. С этим ничего не поделать.       Мое молчание гасит дурацкий разговор. Майки отвлекает внимание на себя.       — Я на кухню. Никто не хочет какао? Или могу захватить газировки, — мы все на это неопределенно жмем плечами, и Майки заключает, — Ну как хотите, — после чего отчаливает, оставляя после себя грандиозный творческий свинарник.       Братья, разумеется, уже в след комментируют его поведение на правах старших. Я не присоединяюсь, ведь знаю, что положение младшего ребенка в семье — это тяжко. Майки продукт нашего совместного воспитания, а воспитатели, которые не многим старше тебя, не отличаются ни мудростью, ни терпением и пользуются сомнительными педагогическими методами — печальное явление. В первую очередь для того, кого воспитывают.       Ещё минут через пять окончательно смиряюсь с безуспешностью своего занятия и откладываю распечатку. Это безусловно сердит, но я пытаюсь не поддаваться раздражению, вместо этого ищу плюсы и, что характерно, нахожу. Возможно, стоит воспользоваться ситуацией, чтобы просто побыть в обществе братьев, пока отчужденность между нами не стала твёрдой наощупь. Поэтому пусть и немного незапланированно, я решаю уделить время семье и самое главное собираюсь получить от этого удовольствие.       Запоздало понимаю, что, в принципе, кружка горячего какао не стала бы теперь лишней, но настрой на уютные посиделки мгновенно испаряется, когда я ловлю задумчивый взгляд Лео, неожиданно как для него, так и для себя. Он мигом отворачивается, кажется, даже вздрагивает, оставляя меня в полной растерянности. Что за чёрт?       С каких это пор Лео не может открыто на меня смотреть. Он думал обо мне что-то плохое? Я с беспокойством оглядываю себя, не вижу ничего странного, снова смотрю на Лео, но тот, глубоко погруженный в свои мысли пялится теперь куда-то сквозь стены логова, а в руках у него размалеванная черным бумажка.       Мы сидим молча, оба скованные напряжением, и я почему-то чувствую себя виноватым, когда возникают такие неловкие моменты. Должен сказать, в присутствии Лео, чувствовать себя виноватым для меня уже норма.       Я знаю, Лео и Майки давно догадываются о том, что происходит между мной и Рафом и смотрят на нас, как на больных. Спасибо, хоть не говорят ничего, особо не лезут и вообще делают вид, будто они тупые.       Но даже если в общем контексте это вообще уже не важно, я все равно пытаюсь доказать, что нет никаких «нас».       — Как же тухло с вами, пойду что ли, проведаю Джонса, — говорит Раф, я слышу, как сквозь его слова рвётся наружу с трудом подавленный зевок, испытываю почти что разочарование, помешал мне работать, заставил настроиться на бесполезные посиделки, а сам сваливает?       — Никто не против? — это он так как бы между прочим спрашивает разрешение у Лео.       Лидер лишь безразлично махнул рукой в качестве ответа.       — Донни?       Не понимаю, чем заслужил сегодня столько внимания, но пытаюсь сделать вид, что жутко занят, и он мне только мешает, параллельно обдумываю предлог, чтобы незамедлительно свалить к себе, ведь Лео выглядит так, словно прицепится с разговором или у него действительно накипело, Лео сегодня странный в общем.       — Если понадобится селитра, сгоняю за ней сам, повеселись, Раф.       Такой ответ продиктован в первую очередь скрытностью, потому что объективно у Рафа нет причин спрашивать моего разрешения, если только речь не о предварительной договоренности помочь с текущими проектами, ну а во-вторых даже в рамках наших тайных отношений Рафу не нужно разрешение. Это моё негласное правило: никогда не препятствовать и не запрещать делать то, что он хочет. Если решил идти — пусть идет. Ничего хорошего от него насильно не добьёшься, а я давным-давно смирился с тем, что неконкурентоспособен в борьбе за его внимание и всегда есть варианты более заманчивые, чем время в моем обществе. Мы слишком разные, а ещё всю свою жизнь провели бок о бок, и, кажется, вместе нам откровенно скучно.       Раф моим ответом озадачен, он весь в нетерпении, это ужасно заметно, но он тормозит, чтобы уточнить:       — Ты точно в порядке?       — В полном, — что, конечно же, не правда.       В своих мечтах я бы ответил: «Мне просто грустно от того, что ты сейчас уходишь, только и всего». Но мы не в мечтах, а в реальности, где этот диалог кажется супер неловким и даже Лео подозрительно косится в нашу сторону.       — Если не хочешь, чтобы я уходил, я останусь, — а вот такого я вообще не ожидал.       Это одновременно слишком хорошо, чтобы быть правдой и слишком хреново, потому что я слышу как где-то на кухне со звоном падает ложка. На Лео мне даже посмотреть страшно.       — Тебе лучше спросить парней, я всё равно занят и собираюсь пойти поработать.       После этого Раф отступает. Трудно упорствовать, когда Лео из последних сил сдерживает себя от того, чтобы устроить скандал.       — Эй, Донни, как давно ты говорил с Эйприл? Она случайно не сказала, когда собирается зайти к нам в гости?       Это Майки вернулся с горячим какао и пачкой маршмеллоу, которую он всенепременно засыплет в кружку полностью. Даже смотреть на это слишком сладко.       — Не сказала, а что?       Раф, собиравшийся уйти, задержался в комнате. Ну еще бы. Спасибо Майки, не мог спросить позже? Впрочем, я почти уверен, он это специально.       — Давненько её не было, я соскучился, — просто отвечает тот, — а ты разве нет?       — Мне некогда скучать, я слишком занят, — спешу заверить его, пока он не навлек на меня бурю. Но, кажется, поздно, Раф остается и намерен дослушать до конца.       Парадокс, при нашем исключительно братском сексе, я все время страдаю от его ревности. Или ему просто нравится, что я так считаю.       — Мне казалось вы как-то особенно сблизились за последнее время, — Майки просто добивает и мысленно я хватаюсь за голову с криками «ну что за бред?», внешне остаюсь невозмутимым.       — Не выдумывай лишнего. Я помогаю ей с расследованиями, она помогает мне с работой, в остальном мы общаемся как и всегда.       — Неее, — тянет Майки, — точно тебе говорю, что-то как будто поменялось.       Чего я не ожидал, так это того, что Лео влезет в разговор, пахнущий керосином, со словами:       — Может, у Донни появился шанс? Я бы на твоем месте не упускал его, вдруг всё сложится, — он подмигивает мне, наиграно, немного зло как будто, а я слышу лишь, как нарастает шум в ушах, наверное, вся кровь в моем теле бросилась к лицу.       — Вы, два придурка, осознаете, что говорите сейчас об Эйприл? Вас вообще не волнует, что она вроде как с Кейси? — Раф все-таки не выдерживает абсурдности и поддаётся на провокацию. Очень зря.       — Не завидуй, Раф, — отвечает Лео, словно дело могло быть в чём-то подобном, а не в том, что девушка друга это – табу.       С гаденькой улыбочкой, он наблюдает за сложным мыслительным процессом в голове Рафаэля, что субтитрами идет по его лицу. Раф попадается и во второй раз.       — Не завидовать чему? Вниманию Эйприл? А я что, по-твоему, в штаны должен ссаться от внимания девчонки? С хера ли ты вдруг заговорил так, словно мы грязь из-под её божественных ногтей!       Лео было плевать. Ни Эйприл, ни её отношение ко мне и Кейси, ни мнение Рафаэля на этот счёт его ни сколько в данную минуту не интересовали. Свою главную претензию он бросил Рафу в лицо:       — Думаешь, то, как ты смотришь на Донни, это пример? Из всех возможных и неправильных путей, ты выбрал худшее, что может быть!       «Ну вот это и свершилось», – отстранённо проносится у меня в голове. Видимо, не только я устал ждать, когда же двухэтажная ложь, наконец, распадется. Однако вслух, я выдаю совсем другое.       — Никогда так больше не говори.       Раф и Лео оба поворачиваются в мою сторону, не могут понять, кого именно я хочу предостеречь от дальнейших необдуманных слов или действий. И Раф замирает, не ожидая встретить мой суровый взгляд.       Прости брат, но сейчас я, и правда, не на твоей стороне.       Я вполне могу понять его негатив в адрес Эйприл по причине собственнических заскоков. Но мы всё равно не в праве вплетать её имя в этот ужасный, некрасивый конфликт. Она трижды спасала наши жизни и помогала во всем бесчисленное множество раз, нет ни единой уважительной причины, чтобы хоть на миг об этом забыть. Рафу стоит держать себя в руках. Жаль только, ничего из этого я сказать не успеваю.       — Вот оно что… — тянет он, сникая ненадолго, а потом в его взгляде по новой вспыхивает злоба,       — Идиот, правда ждешь, что она снизойдет до тебя? До чудища из канализации?       Я даже пошатнулся от обиды. Умеет он вот так наотмашь ударить словами и надавить сразу на все больные места, но я нахожу очевидную дырку в его логике и силы ответить.       — А разве не ты только что протестовал против того, чтобы принижать себя перед ней?       — Так значит, ты правда… — его глаза опасно прищуриваются.       Все, что я помню потом, это неожиданное и болезненное падение, и град ударов, посыпавшихся в голову, грудь и плечи.       Я кое-как успеваю закрыться. Раф дерется со мной не как ниндзя. Я словно попал в октагон, на свой первый в жизни бой без правил. Жаль только, эту борьбу в партере нельзя остановить ударами ладони о пол, будь это так, я бы сразу сдался.       Вокруг суматошные крики и шум, но меня заботит только одно: уберечь голову и очки. Я безбожно пропускаю удары, но очки, каким-то чудом, остаются целы. Среди общей какофонии звуков, различаю даже разгневанный голос сенсея… Теперь и мастер расстроится из-за того, что мы тут устроили. А самое главное, ему не возможно будет объяснить, почему Раф вдруг так на меня вызверился.       Даже когда удары прекратились, я не сразу отнимаю руки от лица, первые несколько секунд из страха, а потом уже от стыда. Никогда, никогда в жизни я не сносил побои, что называется, с честью.       Лео заботливо помогает встать на ноги, спрашивает, не нужна ли мне помощь. На что я только качаю головой.       Я держу лицо и перед Майки, когда тот виновато просит прощения как бы в шутку:       — Извини, Донни, я же не знал, что Раф полностью спятил.       — Ничего, — отвечаю я, — все мы тут давным-давно спятили.       Мастер незамедлительно начинает разбирательство, но я не намерен принимать в этом участие. Мне очень паршиво, я не хочу никого видеть, и ждать чем кончится дело для Рафаэля. Я хочу лишь тихо-мирно переждать это у себя в лаборатории, претворившись, что с головой ушел в работу.       Отец меня отпускает, окидывает напоследок жалостливым взглядом. Невнятно извинившись, спешу в лабораторию, будто за мной погонятся. Наглухо закрываю дверь, падаю в своё кресло и только тогда полностью выдыхаю. Глаза тут же наполняются влагой, и пара капель переливается за край. Ну уж нет. Я снова задерживаю дыхание, чтобы остановить слёзы. Не хочу рыдать тут из-за Рафа.

*Bullet Proof Soul by Iron & Wine & Ben Bridwell*

      Совершенно не чувствую себя работоспособным, но знаю, что сидеть без дела — не вариант, нужно заняться хоть чем-нибудь. Распечатки и блокнот остались в гостиной, что ж я не против почитать и с монитора.       Какое-то время буквы бессмысленно плывут и упрямо не складываются в слова, слова затем наотрез не хотят становиться связными предложениями, но я настойчив и текст понемногу вытесняет из моих мыслей всё лишнее.       Постепенно я перестаю слышать одно только свое заполошное сердце. За дверью к тому моменту совсем тихо и в глубине души, я надеюсь, мастер надолго заслал Рафа в хаши. Ему полезно будет поразмыслить над своим поведением, вместо прогулочки с закадычным другом.       Впрочем, кого я обманываю, Раф заслуживал наказания чаще прочих, многочисленные часы, проведенные им в хаши, в сумме могли бы равняться сроку небольшой отсидки, но перевоспитываться он не спешил. Зато ему удалось освоить массу полезных навыков по дому: связать, заштопать, сплести… После меня, он, пожалуй, самая полезная в хозяйстве черепаха. Это не вяжется с его образом, но руки у него растут откуда надо. Именно этому обстоятельству я и обязан тем, что моё правое запястье, будто огнем горит, когда кто-нибудь на него смотрит.       Помню, как сам впервые уставился, не моргая, на некий предмет в ладони Рафа, а он продолжал протягивать мне эту штуковину, ожидая, пока я её возьму.       «Что это?» — только и выдавил я после неловкой паузы.       «Так, мелочь, наденешь?» — ответил он, изображая безразличие к судьбе своего подарка, а то, что это именно подарок, я уже понял.       Я аккуратно взял вещь, что он мне предлагал, и с удивлением обнаружил: это — браслет. В целом, даже милый, сплетенный в узелковой технике из кожаных шнурков, а в середине его красовался достаточно крупный фиолетовый камешек, вполне вероятно, настоящий аметист.       Наверное, я снова слишком долго думал, потому что Раф принялся разъяснять:       «Случайно нашел наверху», — и он имел в виду только камень, браслет, совершенно точно, он плел сам, — «решил, что тебе подойдет».       Такое объяснение немного задело. «Случайно нашел, решил — подойдёт». Словно мне подойдет любой хлам фиолетового цвета, и где вообще можно случайно найти аметист? Но я продолжил молчать так, как будто он не испортил всё впечатление. С Рафом нельзя иначе. Выражать недовольство его стараниями, все равно что нарываться специально.       «Ну, так что? Наденешь?» — спросил он с плохо скрываемым нетерпением.       Выходит, не такая уж и мелочь, а значит, один неверный шаг — и здравствуй смертельная обида.       «Может, я буду просто его хранить?»       Я робко понадеялся, Раф сочтет это за трепетное отношение к подарку, и мне не придётся ловить косые взгляды братьев. Но нет, выбора он мне не оставил.       «Ты и так весь увешан всякими цацками. Одной больше, одной меньше».       Со вздохом и упованием на то, что получилось не слишком обреченно, я покорно протянул ему руку. Раф сноровисто закрепил финальные узелки на запястье. Размер был рассчитан идеально, и это отнюдь не удачное совпадение.       Я по сей день безропотно ношу эту вещицу, чувствуя себя меченым, ведь его главным стремлением, как мне тогда показалось, было вовсе не желание сделать мне приятно, он хотел обозначить свою территорию. Я не должен об этом забывать и не забываю.       В тайне я желаю, чтобы браслет порвался истрепавшись, или потерялся в очередной стычке на поверхности, но он словно бы врос в мою кожу, и это слишком сильно похоже на нашу связь. Это буквально её символ. А от символов, как известно, не избавляются просто так. После всего, что должно было раз и навсегда положить конец этим отношениям, я просто не смею снять его сам. И после каждого паршивого периода Раф стал смотреть на мою руку раньше, чем решится посмотреть мне в глаза.       Но сейчас, оставшись наедине с собой, я не могу прекратить разглядывать вещицу, не могу не прикасаться кончиками пальцев к ровным узелкам, сплетенным руками того, кто сегодня чуть не проломил мне голову в порыве ревности.       Так не должно быть, но этот его поступок едва ли ни единственный что хоть как-то дает мне знать насколько я и мои возможные чувства к кому-то другому ему не безразличны. Я думаю об этом с поистине мазохистским удовольствием улыбаясь в полутьме лаборатории.

***

      От изготовления пробной партии дымовых бомб нового образца меня, спустя примерно час плодотворной работы, отвлекло какое-то движение на экране.       Лео знает, что в радиусе мили от логова камеры установлены везде, где только можно. Это вопрос выживания. Но он пока ещё не знает, что за пределами досягаемости камер периметр патрулируют дроны. Всего лишь пара экспериментальных образцов. Им требуется множество доработок, но они уже практически беззвучны и оснащены датчиками шума и движения, которые исправно работают.       Так вот, то что Караи давным-давно осведомлена, где мы обитаем, для меня, конечно, не новость, её мастер уже разрушил однажды наше логово, и почему мы не подверглись нападению повторно, вопрос открытый. Однако, видеть её так близко от моего дома, ещё не стало нормой. Нет, ну сегодняшний день определенно не может кончиться вот так просто.       Для своей тайной встречи Лео посчитал достаточным выйти из зоны досягаемости последней камеры, даже на пол мили не отошёл, за что и поплатился разоблачением.       Я липну к монитору, всматриваясь в каждое их движение, оцениваю обстановку. Она держится расслабленно-самоуверенной, Лео собран и серьезен. Пытаюсь прочесть по губам, о чем таком мой брат говорит с нашим врагом, но ничего не понимаю, по большей части из-за того, что они стоят боком, и я могу видеть их лица лишь в профиль.       Место, которое они выбрали для своей встречи, просматривается только одним дроном и на нём как назло ещё не установлен микрофон, поэтому, я, теряя совесть окончательно, надеваю на голову наушники и подключаюсь к маячку в телефоне Лео. Увы, получается не сразу, и когда я, наконец, устанавливаю связь, их разговор окончен. Вместо него на экране разворачивается сражение.       Вся ситуация начинает казаться сном при высокой температуре. Искренне не понимаю какой в этом смысл. Я вовсе не считаю её слабой, но сила мутанта выходит далеко за пределы человеческой. Если б они бились один на один по-настоящему, для неё не было бы существенной разницы между Лео и условным медведем гризли. И всё же главная загадка заключается скорее в том, что я слышу. Её приглушенные вскрики от чрезмерного усердия, наполнены естественным желанием захватить преимущество в борьбе и… какой-то странной неуместной в данных обстоятельствах истомой.       Наверное поэтому, я совершенно точно понимаю: Лео вообще не в беде. И именно по этой причине, я не бегу, сломя голову, к остальным, спеша сообщить о возможной опасности. Я поступаю самым отвратительным образом, продолжаю подглядывать за тем, что абсолютно точно не предназначено для моих глаз.       Не знаю, чего жду от этого зрелища, в каком-то смысле оно не так уж и ново для меня. С недавнего времени каждый раз, когда мы сталкиваемся с этой девицей, она ввязывается в драку именно с Лео, но они никогда не причиняют друг другу вреда, а словно бы просто играют друг с другом.       С Лео, допустим, все ясно, он и не скрывал, что дышит к ней неровно. С ней не ясно ничего. Мне она видится насквозь фальшивой, и руководствоваться может чем угодно. Думаю, в лучшем случае, Караи просто забавляется привязанностью Лео. И да, я даже мысли не допускаю о том, что мой брат может действительно ей нравиться. Прости, Лео, я бы очень хотел, чтобы все мы были счастливы, но речь не о простой девушке, что сумела разглядеть в таком, как мы, бездонную глубину в комплекте с прекрасной душой. Мы говорим о той, что минимум дважды пыталась нас прикончить и о той, что не моргнув глазом, убила человека из собственного отряда, только чтобы продемонстрировать действие токсина. Она наш давний враг и безжалостный убийца, её прагматичному разуму не знакомы безрассудные чувства, боюсь, у нее их просто не осталось.       Я смотрю на то, как гибкое натренированное тело понемногу избавляется от нарочитой красивости движений, смотрю на плотно сжатые губы и сдвинутые к переносице брови, она больше не вскрикивает, Лео вынудил ее занять оборонительную позицию, оттеснив к стене. И то, что в качестве оружия кунаичи выбрала укороченный меч, удобный для борьбы в ограниченном пространстве, очень ей помогает. Она сосредоточена лишь на отражении ударов, которые сыпятся градом и, скорее всего, пытается придумать, как бы ей изменить ход их маленького сражения, ну или, может, сбежать. Я немного злорадствую, фиксируя на её лице проблеск досады от собственного бессилия.       Кодати встречает рубящий удар катаны сверху, и ей требуются обе руки, чтобы сдерживать давление. Лео держит меч одной правой, а его левая рука выстреливает вдруг вперед. Вывернутый клинок бесполезной вещью падает к ногам, обе её ладони вцепляются в запястье Леонардо. Я с изумлением смотрю на то, как он прижимает её к стене, властно удерживая за горло. Оба тяжело дышат и не менее тяжело молча друг на друга смотрят. Я сию же секунду должен это выключить. Но я этого не делаю.       Опущенная катана, снова взмывает вверх. Не жду, что Лео причинит ей вред, но и того, что он вложит меч обратно в ножны за спиной, я не ждал. Оторопело наблюдаю, как освободившаяся рука ложится ей на талию, и жест этот кажется между ними чем-то привычным и даже обыденным. А затем дергаюсь, когда в наушниках раздается её голос:       — Награда победителю?       Лео смотрит на нее словно больной или одержимый.

*Massive Attack — Risingson*

      Караи усмехается, и, благодаря тридцати кратному зуму, я не вижу в ее глазах издевки, но вижу кое-что другое, и мне это не нравится. Кажется, весь этот цирк для них вместо прелюдии, точнее вместо прелюдии к прелюдии.       Я прикрываю рот рукой, когда две фигуры на мониторе сливаются целуясь. Рука Лео разжимается, высвобождая шею, и с трепетом, какого я никогда прежде не замечал, ложится ей на лицо. Большим пальцем он придерживает подбородок, а два остальных едва касаются скулы. Словно она очень-очень хрупкая, словно минуту назад он не наносил ей удары сокрушающей силы. От этого я и сам почти готов поверить в то, что она подобно Эйприл всего-навсего девушка, которая и правда слабее и с ней нужно обращаться бережно. Но я не верю.       Я знаю, что Лео желает обманываться, потому и пытается играть с ней в нежности, но с равносильным успехом он мог бы делать это с безжизненным манекеном, например. Убогая имитация близости. Я испытываю одновременно и стыд и обиду за брата. Стыд пересиливает, в момент, когда Лео, поддавшись какому-то внутреннему порыву, разорвал поцелуй и прижал ее к себе так крепко, как прижимают к груди самых родных, самых близких и любимых. Он обхватил обманчиво хрупкое тело, и я услышал, как она охнула от неожиданности, даже увидел, как расширились от сознания произошедшего её глаза, но руки остались упрямо вытянуты вдоль туловища, даже не шевельнулись.       — Я не за объятиями пришла к тебе, Лео! — в её голосе я слышу брезгливые интонации, она не просто не чувствует к Лео того же, что и он к ней, она презирает его за слабость, и еще она наносит ему эту обиду с удовольствием, потому что он непременно должен будет выместить свое зло в ином деле.       — Ты права, — Лео, к счастью, не такой слюнтяй, чтобы умирать на месте от неразделенных чувств, он сразу же, довольно грубо, разворачивает её к себе спиной. Крутанув на месте, и, положив ладонь между лопаток, давит, заставляя наклониться вперед. Караи послушно выполняет это немое требование — но только потому что сама так хочет — упирается руками в стену, а Лео, тем временем, довольно ловко справляется с крепежами брони, что со звоном падает на пол. За броней следует остальная одежда. Лео сам раздевает ее, никуда не торопясь, очевидно наслаждаясь процессом.       Они не будут больше вести бесед или драться, чем они станут заниматься, меня не касается, и теперь уже точно нужно отключаться, но я смотрю на то, чего вживую никогда не видел, да и в принципе не считал возможным. Я просто не могу заставить себя оторваться от разглядывания обнаженной спины, которая прогибается так, как никому из нас не дано, когда Лео ведет трехпалой ладонью вдоль позвоночника. Я цепенею, глядя на её тело и на то, как мой брат готовится взять с него своё.       Слегка отдаляю изображение, хочу видеть целую картину, когда это будет происходить. А Лео почти сразу спешит, сам того не ведая, показать мне всё, что я так желаю подсмотреть. Он кладет руки на её поясницу и, чуть помогая себе, медленно входит. Караи замирает, а вместе с ней замираю и я. Её ощущения отчасти знакомы мне. Что чувствует Лео, даже представить не могу, опыта погружения в чужое тело у меня не было.       Я знаю, что поступаю отвратительно, жадно разглядывая каждую деталь этого процесса. И мне как будто бы всё равно. Проникновение существа, подобного мне, в нежную человеческую плоть зрелище, которое я вижу в первый, и, вполне вероятно, что в последний раз. Своей неправильностью и уникальностью оно заслоняет все опасения о будущих сожалениях, муках совести и невозможности поднять на Лео глаза.       И тихие стоны ласкают уши через наушники. Караи глубоко неприятный мне человек, но отрицать её привлекательность глупо. Она не забывает об этом так же. Специально сводит моего брата с ума кошачьими прогибами в пояснице и прочими сладострастными штучками, от которых даже я, к своему стыду, тоже чувствую сейчас возбуждение. Гипноз. Просто гипноз. На минуту я перестаю анализировать происходящее, просто наблюдаю и запрещаю себе притрагиваться к вставшему члену.       Но затем это наваждение тает. Движения Лео довольно скоро становятся резче, толчки учащаются и грубеют, он изголодался по ней, это очень заметно. Брат теряет последние крохи контроля. И не важно кто тут кого трахает. Хозяйкой положения остается она. Однозначно.       Караи вскружила Лео голову, ведь она вся такая из себя опасная и таинственная, та самая пресловутая плохая девочка, каких любят хорошие мальчики, вроде Леонардо.       Ей нафиг не сдались отношения и обязательства, она приходит, когда ей вздумается, и разрешает себе вставить, для того, чтобы почувствовать сопряженную с опасностью власть, почувствовать себя необходимой. Это не говоря уже о том, что себе в любовники она выбрала черепаху мутанта. Лео слеп, и так жаждет её, что не заметит самодовольных ухмылок и того, что это она получает его по полной.       Я все ещё испытываю желание, но оно становится менее острым, как если бы я просто смотрел порно. С некой похотливой черепахой в главной роли. Лео так резко двигает бедрами, что я волей-неволей задумываюсь: он соображает сейчас вообще, или все его существо сосредоточено на той части тела, что скользит внутри Караи? Секс поглощает его полностью. В то время как её захватывает это животное проявление его всегда сдержанной натуры.       Ладно, я понял, ребятки любят пожёстче. Возможно именно ей нравится такое. В чем я абсолютно уверен, так это в том, что она не станет терпеть нечто неприемлемое ради чужого удовольствия. Мне ничего неизвестно доподлинно о том, как давно и как часто они видятся в подобном контексте, я сужу лишь по тому что вижу, а вижу я очень слаженную пару.       Лео тянет руку к её плечу и заставляет прогнуться в спине еще сильнее, так он может вдоволь насладиться ощущением мягкой груди в своих руках. Она вместе с этим запрокидывает и голову, ловит его взгляд словно в силки. Он выше и крупнее, ему приходилось подстраиваться под её рост с самого начала, сейчас он сгибается ещё сильнее, склоняет голову как можно ниже, чтобы достать её губы своими.       Получив поцелуй, Лео нетерпеливо развернул её к себе лицом и, подтолкнув к стене, приблизился вплотную. Теперь он может сколько угодно трогать её грудь, а еще целовать везде, где только пожелает. Ногу её он с легкостью закидывает к себе на плечо, и меня кидает в жар от того, какой ракурс открылся, после этого действия. Теперь я могу видеть её сокровенное место, так явно и так открыто, как будто действительно всего лишь смотрю фильм для взрослых. Но зеленого цвета член, проникающий внутрь не дает мне забыть о том, что я на самом деле вижу.       Потом они снова меняют положение. Он подхватывает её под бедра так легко словно она ничего не весит, придерживает ее, без труда сомкнув ладони вокруг талии в кольцо, пока они делают это навесу. Я по опыту знаю, как неудобна такая поза, но Лео с Караи явно проще.       Ещё минут десять я наблюдаю смену поз и ласк, за всё это время я успеваю подробно рассмотреть все части тела Караи и во всех ракурсах изучить гениталии Леонардо. Вот уж не думал, что увижу когда-нибудь еще чей-то, кроме своего и Рафа, стоящий колом, зеленый член. Жизнь, однако, преподносит сюрпризы.       Но финал их встречи перечеркнул собой все предыдущие впечатления.       Когда все кончилось, Лео просто сбежал. И когда я говорю «сбежал» я, имею в виду буквально, как с места преступления, даже не попрощался!       Несмотря на все это, Караи не выглядит жалко, будучи оставленной в недрах канализации своим незадачливым любовником. Это она получила своё и уйдет гордо запрокинув голову.       А вот я, откинувшись на спинку компьютерного кресла, судорожно соображаю, что теперь делать, и не могу вытеснить из мыслей сотрясающегося от оргазма Лео, над распластанной у стены Караи, не могу перестать хотеть помочь себе снять возбуждение и не могу не думать о том, как я отвратителен.       Перво-наперво, я должен выяснить, что это, мать их за ногу, такое было?! Это и есть та причина, по которой Лео ведет себя странно?       За все годы жизни, я привык к мысли, что Леонардо принимает решения, только если они взвешены и обдуманы, сомневаться в старшем брате я не позволял себе никогда. И обычно, когда речь идет о команде, я первым делом спешу обсудить всё именно с ним… но сейчас мне, кажется, необходимо рассказать всё Рафу. Шутка ли, наш лидер потерял голову, и мы все, возможно, и не подозреваем, что находимся в реальной опасности. Я не хочу подключать отца, потому что это должно быть крайней мерой и не вижу смысла говорить Майки, потому что он вряд ли сможет повлиять на ситуацию. Но вот Раф, к Рафу Лео прислушается.       Где-то мелькает так же мелочная мыслишка, что на фоне этой истории Рафу станет не до нашей стычки. И будет как никогда просто претвориться, что конкретно между нами не произошло ничего ужасного.       Но всё же подумав как следует о том, что может устроить Рафаэль, я в очередной раз решаю поговорить сначала наедине с Лео. Так, будет лучше для всех.       Стащив наушники с гудящей головы, собираюсь посетить сначала ванную комнату, и ледяной водой вымыть из неё грязные мысли. Лео пока не вернулся, и у меня есть время, чтобы ещё раз все обдумать.       — Сам разберусь, — твердо произношу я, подразумевая намерение не информировать никого из братьев и поднявшись с кресла, покидаю лабораторию.