Городской шаман

Да ему ли так жить — только дергаться,

Да химер сторожить, не меняя лица,

Да оттачивать вдох, зная шаг наперед.

Квазимодо-урод, Квазимодо-урод.

Или ты или я, уж такая игра,

Или свет или звук, или звук или яд.

Поднимите им веки, пусть видят они,

Как бывает, когда слишком много в крови

Серебра…

© Пикник

*Gnarls Barkley — Whoʼs Gonna Save My Soul*

      После того как сон покинул меня, открывать глаза ещё долго не хотелось.       Я запрещаю себе поддаваться страхам и унынию, но времени на борьбу с ними приходится уделять всё больше и больше.       Вот уже несколько лет мой мир перевернут с ног на голову. Вот уже несколько лет я каждый день сталкиваюсь лицом к лицу с тем, с чем не могу бороться, но и смириться тоже не могу.       Мы ведь были нормальными, жили, пусть и не совсем обычной, но вполне приемлемой жизнью. Где была допущена та самая ошибка, из-за которой всё развалилось?       Может это возраст такой? Сначала у нас всё было просто, теперь, внезапно стало очень сложно. И я хотел бы верить, что дальше всё снова станет проще. Произойдет обещанный скачок сознания, от которого кризис неизбежно уйдёт, как и пришёл. Эта мысль меня, впрочем, не утешает.       Поверьте, мы знаем цену уюту, дому и комфорту. Я знаю, как тяжело достаются ежедневный хлеб и возможность иметь над головой кров, не говоря уже обо всем остальном. Когда вечно полуголодные, мы жили практически на одних лишь стоических идеях и голом энтузиазме, мы и не мечтали о благополучии большем, чем у нас уже было. Жили, потому что появились на этот свет, а не для каких-то общепринятых целей. Но в моем понимании мы всегда были счастливы. Детство не может быть несчастным, если у тебя есть отец и трое братьев. Семья и свобода величайшие дары, что достались нам прежде, чем мы в полной мере осознали себя и свою уникальность. О большем я и просить не смел.       Позже благодаря мастеру, наше существование обрело и цель, и осмысленность, а со временем ещё более-менее годные условия. Вот почему я полон искреннего сострадания ко всему живому и считаю себя способным проникнуться любой тяготой в судьбе каждого, но есть всё же вещи, которые не могут снискать в моих глазах ни жалости, ни оправдания…       Когда мы выходим на поверхность, и я оглядываюсь на них, больше не раздуваюсь, как раньше, от гордости. Не чувствую прежней радости и переполняющего восторга, что рвётся далеко вперед, когда мы несемся по крышам навстречу неизведанному. Я не могу больше раствориться в своей семье.       Ну, конечно, все мы тут, как прежде, любим друг друга по умолчанию. Мои братья — это не просто моя семья, они мое сердце и душа, и я живу ими, не опускаясь до излишней сентиментальности. К тому же не хотелось бы показаться незрелым, ведь, как и было сказано, я вполне способен принять недостатки других и осознать свои собственные.       Много лет мы как вода камень, обтачивали друг другу бока. Притирались, становясь слаженным механизмом или организмом, не суть важно, важно, что у нас отлично выходило быть единым целым. Отец при этом часто напоминал, что свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. И я старался не нарушать допустимых границ. Но то, к чему скатились Рафаэль и Донателло — это слишком.       Они опустились на самое дно в своем отчаянии. Я терпеливо ждал, что они образумятся, усмирят свою похоть и, став взрослее, предпочтут забыть грязный эпизод, притворившись, что его попросту не было. Клянусь, моей любви хватило бы, чтобы забыть всё это вместе с ними.       Но тщетно. Лелея эту надежду, я слишком долго потакал их преступлению против природы и морали. Боюсь, я просто отказывался понимать, что покрывая их, не добьюсь ничего, кроме еще большего позора. И мне стыдно, так бесконечно стыдно за них!       Отец, что бы ты сказал на это, если бы узнал? Как бы ты поступил?       Я ошибся, был слишком мягок. А ведь это оказался не тот случай, когда своё эгоистичное «хочу, чтобы было по-моему» нужно держать при себе, и позволить окружающим жить своей жизнью, на которую они имеют полное право. Нет, это тот случай, когда нужно спасать близких от самих себя. Сегодня я, как и вчера, как и много дней до этого, буду мучительно искать выход, буду до головной боли думать о том, как нам справиться.       Тренировки нет, даже у ниндзя есть выходной, но мы не проведем его вместе, как раньше.       Прежде чем подняться с постели, я прислушиваюсь. В логове ти-ши-на. В такой тишине лучше некуда слышно храп Рафаэля за стеной. За той стеной, где находится комната Донателло.       Ублюдок.       Раньше они хотя бы проявляли осторожность. Теперь же они плюют мне в лицо в ответ на бездействие. Мысли о том, что могло происходить там ночью, пока я спал ни о чем не подозревая, гневным жаром опаляют лицо. Спешу покинуть свою спальню поскорее, словно и она теперь заражена их безумием.       На кухне меня приветствует одиночество. Я не пытаюсь даже вспомнить, чья сегодня очередь по готовке, заботливо делаю всё сам. От расстройства правда ни есть, ни пить не хочется. Поэтому тащу своё тело в додзе, в надежде, при помощи медитации, немного прийти в себя.       Я ещё даже не видел никого, а уже так угнетён. Теперь это моё нормальное состояние?       Должен признать, виной тому не только братья, но и мой собственный маленький секрет. О нем, правда, думать сейчас хочется ещё меньше. Дополнительная проблема, которая время от времени лишь отвлекает меня от основной.       В середине дня я обнаружил признаки жизни в гостиной: Донни усердно пытался читать, распечатанный на ужасающем количестве листов, текст, а неподалёку Майки изводил свой собственный запас бумаги и краски.       Они просто находились в одной комнате, занимаясь каждый своим делом, поэтому я решил, что тоже могу побыть с ними, хоть и не придумал себе занятия. А спустя минут двадцать появляется и Раф.       Перемены в Донни не заметил бы разве что слепой, он, бедный, чуть ли не трясётся от усердия, так старательно изображает занятость, и этот его демонстративно грубый ответ на вопрос о том, что он делает. Ну разве Донни такой?       Его попытки побороть природную застенчивость и подростковую закомплексованность, в условиях роста среди трёх братьев, что за словом в карман не полезут, дали на выходе очень приятный для меня тип личности. Его тактичность и доброта, в сочетании с юмором, который основывается на мягкой форме сарказма и порой переходит в милое, игривое поведение, без труда могут завоевать чью угодно симпатию.       Донни, который реагирует и поступает как Рафаэль — это чистой воды притворство для того, чтобы что-то там показать или доказать горячей голове. Скорее всего, нечто неприятное произошло между этими двумя, во время или после вчерашней вылазки на поверхность. Ссора или вроде того.       Без особой охоты, я припоминаю прошлый вечер, чтобы найти возможный ответ там.       Донни, конечно, не полз плашмя, как правило, он не преувеличивает степень своей усталости, скорее, наоборот, старается не показывать слабость, но я прекрасно вижу ссутуленные плечи, посеревшую кожу лица и тонкую паутинку лопнувших капилляров на белках глаз за толстыми стёклами очков. Слышу совершенно бесцветный голос, в котором нет-нет, да и проскочит нотка раздражения.       Он говорит с Рафом, вкратце и по делу обрисовывая обстоятельства и свои нужды, проще говоря, Донни «надо». Ему много чего надо на поверхности — это минус, но все это, скорее всего, они добудут в одном месте, и это плюс.       Раф не чувствует степеней важности. Он-то хотел посмотреть реслинг по телику, а потом он обещал наведаться к Кейси.       «Давай в другой раз, ты же знаешь, как я ждал это ppv».       Я морщусь и ничего не могу с этим поделать. Может я слишком зациклен и везде вижу подвох, но Раф выдаёт их с потрохами подобными фразочками. Донни никогда не был особо схож с ним в интересах, да и мы давно уже не дети, что проводят вместе по двадцать четыре часа в сутки и реально знают обо всем, что происходит в жизни каждого. Сейчас я не всегда в курсе всяческих мелочей, мне просто не нужно это знать, а братьям не нужно мне это докладывать. И, тем не менее, именно Донни осведомлён, что Рафаэль запланировал посмотреть на вечер.       Я наблюдаю за Доном. Раф, кстати, даже не оторвался от экрана. И это было бы нормально, если бы умник отреагировал на отказ острее. Или, скажем, не желая выражать агрессию открыто, начал бы тяжко вздыхать с пассивно-агрессивным акцентом. Но Донни поступает иначе. Ни то, что он говорит, ни то, как он это говорит, не выдаёт негатива, весь он остаётся внутри, пройдя через фильтр самоконтроля. Наружу выходит лишь информация, понял мол, справится сам.       Я, разумеется, против того, чтобы мой младший брат в одиночку таскался по поверхности, в поисках необходимых для нашего общего блага химикатов, поэтому вызываюсь сходить с ним вместо Рафа. И Донни улыбается мне вроде как с благодарностью, но выходит совсем вымученно без намёка на какие-либо положительные эмоции. Он расстроен, потому что Раф отказался идти, а я просто брат, который просто сходит с ним по делам, ничего особенного, обычное дело. Бесит, что я расстраиваюсь из-за этой чепухи.       Хитрый, маленький засранец, он усыплял мою бдительность для того, чтобы дёргать за ниточки Рафа. Ведь как только тот услышал моё предложение, сразу отбросил все дела.       «Скачаешь мне потом этот выпуск, гений», — говорит Раф, словно оказывает нам всем чересчур большое одолжение. Стремясь встать первым, он бесцеремонно опирается на моё плечо и шустро вскакивает на ноги, заставляет меня тем самым неуклюже плюхнуться обратно на диван.       Я чувствую, что они оба опасаются оставаться со мной наедине по отдельности, но не могу предъявить по этому поводу ничего внятного. Поэтому они уходят, а я остаюсь и по их возвращении ничего странного не замечаю. Плюс я не забыл сегодняшнее утро. Раф точно ночевал в комнате Донни. Так что же всё-таки произошло?       — Что смотришь? — Раф падает рядом и нагло отбирает пульт у меня из рук.       Я жму плечами:       — Просто включил канал наугад, — это правда, даже и внимания не обратил, что там шло.       — Не против тогда?       — Переключай, — вздыхаю я, не понимая, для чего он спрашивает, если все равно сделает по-своему.       — Соберись уже, ты сможешь, — бубнит Донни где-то на фоне, кажется, он сейчас зарычит от досады, и мне его отчасти даже жаль, но…       — Донни сошёл с ума… — Майки, опередив, озвучивает мою мысль, да только я хотел всего лишь пошутить, а он слово бы констатирует факт.       — Нет, он читает мантры собственного сочинения, — тут уж я беру инициативу в свои руки и пытаюсь перенаправить ход разговора, который, возможно, завяжется, в шутливо-непринуждённое русло.       — Не думаю, что это правомерно называть обычную аффирмацию, сказанную к тому же неосознанно, таким словом, как мантра.       Мда. Чувство юмора у Донни явно потерялось вместе с гордостью и здравомыслием.       — Мне кажется, огрызается он тоже неосознанно, — спешит подколоть Раф и пихает меня локтем в бок, призывая, таким образом, посмеяться вместе.       Ах, ну конечно, я и забыл, высокие отношения.       Я не решаюсь добавлять что-либо, побоявшись спровоцировать уход Дона или ссору, сам же Донни засопел, но Рафу не ответил.       Разговор накрылся. Ну как накрылся. Мы снова погрузились в неловкое молчание, в котором каждый думал о своём. Один только Майки, кажется, не обременял голову чем-то серьёзным. Даже глубоко за двадцать, он остался все таким же болтливым, беспечным и очаровательно наивным.       И почему нельзя хотя бы иногда посидеть молча? Бесконечное «бла-бла-бла» каждую минуту жизни окутывало меня собой. А я и не вслушивался, просто позволял звукам родного голоса уводить туда, где меня давным-давно нет. Что-то сродни портала сквозь время. Словно он один знает дорогу к минувшим дням, где всё по-прежнему хорошо.       Лет в пятнадцать стараясь быть прилежным и серьезным, я относился к легкомысленному Майки очень требовательно. В то время я совсем не отличался терпимостью к чужим слабостям. Отец растил нас в строгих правилах, которые я с превеликим удовольствием соблюдал и о причинах, по которым у остальных с этим возникали проблемы я как-то не задумывался.       Позже, уже ни раз, и ни два нарушив свои любимые правила, в отношении младшего брата я все же ничуть не смягчился. При одном только взгляде на Микеланджело, мысли о том, что с ним станет, не окажись никого рядом, все меньше располагали к любезностям. Он слишком сильно полагался на семью, хотя не был беспомощным ни в одном отношении. Само собой для Майки нарастающее давление не могло остаться незамеченным, но это отнюдь не побуждало его к переменам, по крайней мере, к тем, которые от него ожидались. Вместо этого вечная настороженность и взгляды с опаской. И тогда я понял, если не хочу воспитать в младшем брате изворотливость, лучше прекратить.       К двадцати я худо-бедно примирился с тем, что Майки приспосабливается к жизни иначе. Не стремится оправдывать ожидания, не рвётся доказывать, что он в состоянии прожить, если понадобиться, и в полном одиночестве. Самый ласковый из братьев. Самый открытый. Он гораздо умнее, чем кажется. Я же иногда забываюсь: наивность и несерьезность не равно глупость. Майки просто предпочитает не забивать себе голову.       Наверное, я должен был пытаться сломать его, как всегда делал это с Рафом, должен был любой ценой взрастить в нем независимость, азарт и желание соперничать. А теперь уже глупо сокрушаться над вопросом, почему Майки не хочет перерасти и превзойти меня, почему готов просто доверчиво шагать следом.       Ребячьи черты не спешат покидать его даже внешне. И сердце никогда не остаётся за него спокойно. Как боец он неплох. Как ниндзя — полный провал. Все навыки перечеркивает импульсивность, несобранность, привычка потакать любому сиюминутному капризу.       Вот сейчас ему, во что бы то ни стало, захотелось какао, и своё желание он тут же поспешил осуществить, а разбросанные листы, краски, кисти и мутную воду, он оставил, как были, на полу. Зная своего брата, я мог с уверенностью сказать: так им теперь и стоять, пока кто-нибудь не соизволит за ним прибраться. Раф — не самый большой любитель уборки, замечает это тоже:       — Конечно, пока этот раздолбай будет пить какао, мы, очевидно, должны за ним убирать, хорошо устроился, Майки!       Я не могу не согласиться с Рафом:       — Эта безответственность просто не поддаётся перевоспитанию.       Донни не говорит ничего, хотя мог бы, его лаборатория не раз страдала от набегов и гиперактивности младшего.       Даже в быту его нужно организовывать и контролировать иначе все непременно обернется катастрофой. Впрочем, я никак не мог определиться во мнении, был ли Майки таким уж неисправимо стайным зверем или же просто немного нахальным паразитом на моей многострадальной шее. И только относительно недавно я удивленно раскрыл глаза, да так и не смог больше закрыть их на то, что мне открылось.       Чем меньше разница в возрасте, тем раньше она перестает ощущаться. В нашем случае слова старший и младший это просто малозначимый факт, небольшая доля формальности в отношениях. Субординация. Так работает со всеми, но только не с Майки. Он и правда навечно младший ребёнок в семье, даже если это просто облегчает ему жизнь.       Правда вместо того, чтобы и дальше пытаться искоренить это, я наоборот, взялся вдруг всячески поощрять. Чем немало удивил Рафаэля.       Беречь и охранять, то единственное, что сохранилось от нас прошлых, стало моей основной личной задачей. Ради этого, после глубокого разочарования в нас как в семье, я впервые снова захотел для себя долгой жизни. Больших гарантий я дать не мог.       Конечно, я клялся себе, что отпущу Майки по первому же требованию, но как только он делал любой самостоятельный шаг, быстро забывал о клятве. Ревностно подавлял в нем стремление отделиться. Пусть дурачится и заливается громким смехом, пусть витает в облаках, запрокинув голову, пусть остаётся таким навсегда. Но под моим чутким присмотром. Хотя и тут, как водится, я быстро нашел угрозу.       Ладно, знаю, иногда я веду себя как неврастеничная мамаша, что кидается проверять всю подноготную своего чада после любого проступка. И все же тревога велит ничего больше не пускать на самотёк. Хватит. Двое уже доигрались.       Спустившись с дивана на пол, беру в руку первый попавшийся рисунок: какой-то немыслимый экшен в серпантине кишок и конфетти разбрызганной красной краски, получилось поразительно похоже на настоящую кровь. Конечно, ведь в этом он толк знает. Я говорю про экшен и кровь, не про кишки, к счастью. Но сам факт выбора подобной тематики меня расстраивает. Готов поклясться, что это тревожный сигнал.       Не знаю, служит ли виной тому наш собственный жизненный опыт или же поп культура, что излишне спекулирует на теме насилия, но у Майки как будто бы снижена чувствительность к жестокости. Лично я, после всех пережитых сражений, борьбы с преступностью, ранений, боли и смертей, не вижу в этом ничего увлекательного. Будь оно на кинопленках или на страницах комиксов, я предпочту лишний раз не смотреть. Какой уж там рисовать подобное самому.       — Миленько, — заключаю вслух и откладываю рисунок в сторону.       Каждый последующий оказывается милее предыдущего, выходит целая серия иллюстраций с простеньким, но забойным сюжетом.       — И ведь это всё в его голове, — рассеяно говорю я, зная, что Раф заглядывает через плечо, слышу, как он дышит мне в затылок.       — Брось, Лео, — Раф трепет меня по руке, и отстраняется, потому что увидел достаточно.       — Майки же у нас творческая личность, и мы это знаем, — добавляет он, возвращаясь к просмотру передачи по телику.       Все ясно, одному мне не по себе от того, чем забита голова Майки.       Казавшийся когда-то таким необыкновенным, его не убиваемый оптимизм стал с некоторых пор меня тревожить. И по этому поводу я умудрился крупно повздорить даже с Донни.       «Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы он сломался под грузом вины? Он, как и все мы, борется за свою жизнь, какой у него выбор?» — так он сказал, и никогда прежде я не видел Донни таким разозленным на меня. Хотя, нужно признать, Дон довольно остро реагирует на всё, что связано с младшим.       Но я вовсе не хотел, чтобы Майки ловил вьетнамские флешбеки от вида крови и просыпался по ночам с криками. Я всего лишь должен был удостовериться, что он понимает, насколько это серьезно. Даже если насилие неизбежно, я бы не хотел, чтобы он воспринимал это как пустяк или способ развлечения. И если он просто не нашел иного способа справляться, если он шутит, чтобы выдержать, я готов просить его прощения.       Только вот, что если ему и не нужно ни с чем справляться?       Мы уже превратились во что-то отвратительное. Вдруг и Майки не избежать этой участи.       Он видит таящиеся возможности как хороший охотник едва заметные следы добычи. Иными словами Майки вечно находит нам приключения на задницу. Я же, вопреки мнению братьев, не люблю роль вечно выпадающего в осадок зануды. Не люблю одергивать и не сводить с него дергающихся от нервного тика глаз. Не люблю не понимать его и не угадывать, что он выкинет в следующую секунду.       Посреди беспорядка взгляд цепляется за баночку с оранжевой краской.       Холодного оттенка оранжевого в природе не существует, оранжевый — это красный, разбавленный жёлтым, и потому лишённый присущей красному агрессии. Оранжевый цвет в общем и целом положительный, он символизирует силу, энергию и оптимизм, но является достаточно ветреным и поверхностным в интересах и пристрастиях.       И Майки, как этот оранжевый пигмент, яркий, искрящийся энергией и позитивом малый, у которого всего лишь навсего отсутствует понимание, что жизнь — это не одно сплошное веселье, что иногда такое отношение не просто не уместно, а чудовищно. В некоторых вопросах уж лучше бы он прикидывался циником, как Раф.       Ставлю обратно в коробку банку с оранжевым и беру другую, почти полную.       Эти цвета… Они описывают нас лучше, чем мы сами можем себя охарактеризовать. Мы словно слились с ними, стали ходячим олицетворением набора характеристик, присущих цветам наших повязок.       В задумчивости, я щедро ляпаю на чистый лист светло-синей краской, добавь немного белого, и цвет будет совсем как моя повязка.       Голубой — это светлый оттенок тонов синего диапазона. Голубой интроспективен, ориентирует на то, чтобы подолгу находиться внутри себя, медитировать. Это цвет интуитивного и философского взгляда на мир.       Я не люблю попросту расходовать силы, я тот, кто испытывает глубокие переживания, но особенно стремится к тем из них, что являются духовными, а не чувственными. Тот кто, отчаянно стремится к гармонии, как к источнику мира и спокойствия внутри и вокруг себя. Голубой весьма сдержанный цвет, он успокаивает и позволяет взглянуть на вещи беспристрастно. Он символизирует собой ответственность и долг, он требует стремления к совершенству и в любой своей вариации означает верность, искренность и надежность.       Синий принято считать символом пассивного женского начала, в то время, как красный — активного мужского.       Баночка с красным почти пуста, но я щедро лью остатки на уже испачканный синим лист.       Красный это цвет огня и крови, это стремительная, неудержимая, буйная страсть, страсть во всем: в любви, во вражде, в полноте жизни. Красный цвет толкает к похоти, красному нужны чувственные удовольствия. Красный — это цвет борьбы и бунтарства. Красный — это Рафаэль, вместе с его стремлением к победе и настойчивостью. Красный — это его крайности во всем.       Две кляксы, красная и синяя, граничат друг с другом на моем листе, прямо, как и мы с ним граничим в нашей жизни. Кисточкой я смешиваю оба пигмента. Без остатка растворяю холодное в горячем и получаю цвет, баночки с которым нет у Майки в арсенале. Фиолетовый.       Красный, стремящийся к успокоению в удовлетворении своих потребностей, находит логическое разрешение в синем. Синий покой копит силы для свершений и находит смысловое разрешение в красном. Активность и пассивность, мужское и женское, ярость и покой сливаются воедино. В фиолетовом, все противоположности уничтожаются. Фиолетовый — это символ отождествления. Появившись в результате слияния, этот цвет является симбиозом двух совершенно противоположных по производимому эффекту цветов. Сила и энергия красного переплетается со спокойствием и разумом синего, что не может не сказаться на конечном результате. Фиолетовый — это цвет интуиции, вдохновения, глобальных планов и великих идей, но более точное значение каждого оттенка фиолетового будет колебаться в зависимости от преобладающего цвета.       Если я добавляю в фиолетовый больше синей краски, оттенок изменится. Я получу темно-фиолетовый, который олицетворяет собой яркое проявление воли и власти. К негативному влиянию такого оттенка относится чрезмерный контроль чувств, а так же крайний педантизм.       Но в нашем случае фиолетовый слишком разбавлен красным. Я вытряхиваю скудные остатки красной краски на лист, и этот цвет, как и в нашей жизни, становится преобладающим. В фиолетовом следует усматривать захватывающий интерес и потребность в чувственном отождествлении, которые приобретают совершенно другой характер, если вторым любимым цветом является возбуждающий, сексуальный красный, а не сентиментальный, спокойный синий. Фиолетовый с красным выдаёт повышенную эротическую возбудимость, тогда как фиолетовый с синим, свидетельствует о захватывающем интересе ко всем возможным проявлением нежной чуткости.       Донни понимает меня так, как никто из братьев понять не может. Донни понимает Рафа так же хорошо, как и меня. Для фиолетового цвета утвердилось понятие «Cointidentia oppositorum», это означает уничтожение или гармония противоречий. В его характере сливается воедино все, что не сочетается у двух таких разных черепахах, как я и Раф.       Но вот только я никак не возьму в толк, когда мы с Рафом разучились ладить друг с другом без посредничества Донни?       Дон щурится, вглядываясь в текст, похоже, он действительно хочет что-то там высмотреть для себя.       Мне следовало любой ценой склонить его на свою сторону, но он грамотно притворялся моим союзником, а сам играл в собственные игры. Впрочем, я все больше убеждался: никаких особых целей Донателло не преследовал. Он не строил коалиций, не гнался за каким-то безумным научным интересом, ему просто нужен был Раф.       Пока думаю об этом, нахожу ещё одну баночку с важным для меня цветом.       Чёрный.

*Mos Def and Massive Attack — I Against I*

      Она очень загадочна. За непроницаемым слоем темноты кроется пугающая неизвестность, но она никогда не выдаст своих тайн. Она сильна и не пропадёт даже в одиночестве. Она, как и этот цвет, авторитарна, подчиняется с огромной неохотой и всегда готова к протесту. Только верность своему сенсею способна заставить ее опуститься на колени. В остальном же, она эгоистичная пессимистка, которая знает, чего хочет и к своей цели пойдёт даже не напролом, а скорее уж по головам.       Я лью чёрную краску на уже подсохшую кляксу, и мигом исчезают под ней и синий, и красный, и получившийся из них фиолетовый. Чёрный не смешивается, не создаёт нового цвета. Чёрный — это отсутствие цвета, он поглощает все цвета вокруг и никогда их не выпускает.       Она была бы рада, если б так же случилось и в жизни, но я скорее умру, чем позволю этому произойти. Ей никогда не замазать в моем сердце братьев, не стать в нём единственной обитательницей. Достаточно и того, что моё нутро черно и мертво из-за тайны, что я скрываю от семьи.       Какова природа преданности? Честь тянет нас с ней в одну сторону, когда мы сталкиваемся с разными, но просто вопиюще неправильными вещами, я в своём, а она в своём мире. А вот преданность растаскивает нас друг от друга обратно, ибо преданность слепа, она не видит, что достойно, а что нет, она не позволяет отступать от своей семьи, от своего клана, даже когда иного выбора, кажется, и нет, преданность — это когда, не смотря ни на что…       И я, и она запятнали свою честь, оставаясь преданными, она — самому опасному злодею и преступнику, а я — погрязшей в пороке семье.       Раф отвлекает меня от мыслей, сообщив, что собирается пойти на поверхность к Кейси, и Донни сразу же становится похож на нахохленного воробья.       Вот тут Рафаэль, ни с того ни с сего, решает подумать не только о себе, и даже навязчиво интересуется у Дона, а не остаться ли ему с нами и в порядке ли сам Дон, на что тот отвечает любезным отказом и заверениями, что пребывает в полном порядке.       Мне делается откровенно тошно от сцены, свидетелем которой я стал. Но Майки, вернувшись с какао и зефирками, меняет ситуацию словно бы по щелчку пальцев.       Пара невинных вопросов об Эйприл, и Раф, из мирно настроенного, перевоплощается в раздражённого, и никто не убедит меня в том, что Майки льет масло в этот огонь, без умысла.       — Мне казалось, вы как-то особенно сблизились за последнее время, — думаю, он пытается сказать, что Эйприл уделяет Донни гораздо больше внимания, чем любому из нас. Это, к слову, чистая правда.       Дон это, конечно, отрицает, ссылается на исключительно деловой интерес, только вот он лукавит. Дело в том, что Донни никогда не упускает случая сделать для Эйприл что-нибудь приятное. Например, преподнести навороченные часы или другие замаскированные под обычные вещи шпионские штучки для её журналистских расследований. И вот тут-то срабатывает шутка с фиолетовым. Дон не мучается выбором цвета, поэтому все его подарки как подписанные валентинки. Что же касается Эйприл, она эти знаки внимания с радостью принимает и с удовольствием ими пользуется, не скупясь на похвалы совсем не в духе делового общения.       Если честно, я и сам не верю, что их отношения разовьются во что-то большее, но этот ни к чему не обязывающий флирт между ними мне уж точно не кажется, так что не вижу ни одной причины удерживать своё мнение при себе.       — Может, у Донни появился шанс? Я бы, на твоем месте, не упускал его, вдруг, все сложится, — подмигиваю Дону, и тот вспыхивает словно факел, хотелось бы мне думать, что от смущения, но Дон, кажется, напуган.       Раф же в свою очередь до глубины души возмущен:       — Вы два придурка, осознаёте, что говорите сейчас об Эйприл? Вас вообще не волнует, что она вроде как с Кейси?       Вот прямо сейчас меня это меньше всего волнует. На самом деле, интерес Дона к Эйприл отчасти оправдал его в моих глазах. Когда я заметил эту робкую симпатию, стал думать, что Донни совершил ошибку, которую ещё можно исправить, что он, по крайней мере, не безнадёжен. Дело было даже не в том, получилось бы у Донни привлечь внимание О’нил, а в том, что это дарило веру лично мне. Я надеялся, Дон, переключившись на другой объект, оставит Рафа в покое. Ведь Раф совершенно точно не мог быть инициатором всего этого.       Но Рафаэль, продолжил опускаться в моих глазах всё ниже, превратившись из соучастника в виновного. Ревность, с которой он смотрел на Донателло, обескуражила меня. Если в своё время Донни и начал весь этот кошмар, то теперь Раф, определённо, не желал его заканчивать. Он попросту губил мою надежду на то, что все кончится благополучно.       — Не завидуй, Раф, — вот почему я говорю это с особым удовольствием.       — Не завидовать чему? Вниманию Эйприл? А я что, по-твоему, в штаны должен ссаться от её внимания? С хера ли ты вообще заговорил так, словно мы грязь из-под её божественных ногтей?       Рафаэль и сам понял, что забылся, тут же предпринял попытку взять себя в руки. Но поздно. От его грубых слов, кулаки Дона сжались, да я и сам смелею, что ли. Впервые напрямую высказываю Рафу то, о чём прежде и заикнуться не смел:       — Думаешь, то, как ты смотришь на Донни, это пример для всех? Из всех возможных и неправильных путей - это худшее, что может быть!       Я вовсе не надеялся одной этой фразой изменить все. Но Донни удивляет вдруг тем, что не заступается за Рафа. Сложно понять, чего именно он хотел добиться, призывая его выражаться полегче. Однако, мирно это было уже не уладить.       С чувством выполненного долга, я наблюдаю за вспыхнувшей как спичка ссорой. Жаль только осознал, что загорелась вовсе не спичка, а фитиль бомбы, слишком поздно.       Во-первых, я был застигнут врасплох. Как глупо! Я тот, кто тысячу раз дрался с Рафом по причине его взрывного темперамента, не ожидал, что он накинется на Донателло. Во-вторых, даже я не сумел бы спровоцировать его броситься на меня с кулаками так быстро.       — Оставь своего брата в покое, Рафаэль! — тон все никак не желает быть приказным, и я по собственному голосу слышу, как напуган реакцией Рафа.       — Нравится тебе? Нравится? — рычит тот.       Удары, что он наносит гению, попадают прямо в голову. Может, твердолобый котелок Рафа и способен перенести подобное без особого ущерба, а вот Донни и его голова — это то, что нам следовало бы поберечь.       — Нет, Раф! Ты же видишь, ему не нравится! — повиснув на правой руке, орёт Майки       — Все, успокойся, ему не нравится! — подражая наивной манере Микеланджело и ухватив Рафа за левую руку, кричу я.       Вместе мы кое-как оттаскиваем взбешённого зверя от беспомощно сжавшегося Донателло. Только тут я обнаруживаю, что мы больше не одни. Конечно, сенсей услышал шум и поспешил выяснить в чем дело. Что ж, его мнение о нас явно не улучшится после того, что он здесь увидел. Жгучий стыд заставляет меня прятать глаза.       Я помогаю Донни подняться, Майки предпринимает неудачную попытку разрядить обстановку, и Донни, не дожидаясь пока мастер Сплинтер разберётся в ситуации, извинившись, уходит.       У меня перед глазами всегда был идеал. За то, что он у меня был, благодарить следовало отца и его воспитание. Но в голове, все чаще, закономерно возникал вопрос, почему у других братьев взгляд на вещи совершенно иной?       Почему Раф позволяет себе подобное поведение, почему Донни потворствует ему, и почему Майки так безразлично все это? Почему я один здесь хочу сейчас провалиться сквозь землю?       Да, я тоже не безупречен. В детстве, например, я потакал желанию братьев исследовать мир, вопреки воле мастера, потому что и сам этого хотел, но там, наверху, я был среди них голосом разума, все ценности, что прививал нам мастер, оставались со мной и там.       Я потакаю им в сохранении их чудовищной тайны сейчас, потому что не представляю, как это повлияет на сенсея. Мы все привыкли считать его сильным, но, возможно, этот удар сможет его подкосить.       Печаль в глазах мастера заставляет меня скрипеть зубами, я с горечью думаю, о том насколько проще казалась жизнь, когда мы были всего лишь кучкой неразумных детей.       Раф не получает наказания. Но получает совет не откладывать извинения в долгий ящик. Тот отпирается и заявляет, что — вот как раз сегодня — у него есть просто невероятной важности дела где-то в городе и, проявив ещё более ужасное неуважение, сбегает.       Бедный отец!       Я прошу его не беспокоиться об этом и прошу разрешения самому все уладить, как только Рафаэль вернётся. О, и я прекрасно знаю, что означало в тот момент выражение лица Майки. Конечно, куда легче, словно обезьяна, повторять за Рафом язвительные шуточки на мой счёт, а вот избавиться от раздолбайства и задумываться о последствиях каждого своего шага как для себя, так и для семьи куда сложнее. Мастер позволяет мне действовать по собственному усмотрению, называет меня благоразумным и просит, если не затруднит, заварить ему чая.       К тому моменту, как я нагрел воды и приготовил любимый чай мастера, Майки и след простыл. Донни, будто затворник, засел в своей лаборатории, а Рафа можно было ожидать только ближе к ночи. Разбежались по углам как тараканы. Пусть бегут, все равно им не убежать от разговора со мной. Но, очевидно, сегодняшний вечер мне все же предстояло провести в додзё, медитируя в одиночестве.

*Vanessa Mae — Tango de los exilados*

      И вот, когда я настроился на глубокое погружение в себя, телефон вдруг коротко «тренькает». Я цепенею в свете дрожащего пламени свечи, хотя на самом деле должен бы поторопиться. Она терпеть не может, когда её заставляют ждать. Но я словно заранее знаю, что сегодня она подберётся ближе, чем обычно.       Может, потому что она всегда так делает, кружит возле меня, подходя все ближе, и ближе, и ближе…       Мы сражались с ней бесчисленное множество раз, как два лидера, как равные. И однажды в бою она увела меня в сторону, притворившись, будто отступает от моих атак, а потом, непонятно зачем, заговорила.       «Кто же ты такой, Леонардо?» — спросила, стараясь не сбить дыхание.       Я проигнорировал вопрос, насуплено глядя в темно-карие глаза своей противницы. Игнорировал потом ещё множество раз, когда она вела себя так же странно.       Но она сумела добиться своего. Сумела залезть мне в голову, и, как я не отпирался, начала там хозяйничать. Мыслями я все чаще был с этой странной девушкой. Сначала мучился над вопросом: чего же она от меня хочет? А затем как-то привык постоянно думать о ней. Идиот. Привык настолько, что сам не понял, когда стал с нетерпением ждать очередной возможности увидеть точёный, затянутый в чёрное силуэт, гордо возвышающийся надо мной, над братьями, над футклановцами и всем происходящим.       Хотя в Нью-Йорке сложно чему-то удивиться, любая диковинка в нем не кажется такой уж неуместной, но здесь, в самом центре каменных джунглей, она была словно из другой эпохи. Красивый и ядовитый экзотический цветок.       Не знаю, о чем я только думал, но любуясь ей в динамике восхитительных, доведённых до совершенства движений, мой мозг настойчиво проводил параллели с удивительными по своей эмоциональной насыщенности мотивами танго. Голос скрипки. Чёрная, трепещущая на ветру шёлковая лента. Изящная струйка дыма, что тянется вверх и готова разметаться от любого колыхания воздуха. Дым, шёлк, скрипка…       Разве мои братья умели так же? В их движениях эстетика отсутствовала напрочь, да и техника хромала. Рафу бы только продемонстрировать максимум силы, ума для которой, как известно, не надо. Донни своей скованностью часто напоминал мне запрограммированного робота, ведь он тот, кому вечно не хватает практики от того, что все время расходуется на скрупулёзное изучение теории. А из-за гиперактивности Майки, движения его бывают порой так же нелепы, как у куклы на шарнирах.       Я ревностно следил за тем, чтобы оставаться её единственным партнёром в этом «танце». Освещённые луной, мы скрещивали клинки, и она замирала в боевой стойке, словно в изысканной позе, чтобы потом как вихрь: шаги, выпады, повороты то плавные, то стремительные… Ничего прекраснее я не видел в жизни. Такая пронзительная красота в самое сердце, такое тонкое кокетство!       Холодная страсть девушки-ниндзя пошатнула веру в команду, подчеркнув изученные вдоль и поперёк недостатки. Тогда я ещё не понимал до конца, что от добра добра не ищут и должен был пройти через этот этап.       Но вот однажды она назвала адрес. Выдохнула мне его прямо в лицо, когда наши клинки пересеклись.       Я не пришёл. Измотавшись и намучившись, принял решение не подвергать себя неоправданной ничем, кроме моего любопытства, опасности. Чего хорошего можно ждать от врага? Но она проделала это снова при следующей стычке. С усмешкой на губах, назвала новое место, куда я должен был прийти. А в глазах любопытство и пляшущие черти. Если и было в её лице коварство, то вовсе не того рода, с которым идут на жестокие поступки, я имею в виду по-настоящему жестокие. Одно я понял точно, не приду и на этот раз, она сочтёт меня трусом и осмеёт уже открыто. Не буду врать и говорить, что благоразумие снова взяло верх. Скажу только, заманить меня на встречу ей удалось горааааздо быстрее, чем разговорить.       То были какие-то короткие и совершенно бессмысленные встречи. Я, будучи уверен, что она пытается воспользоваться моим доверием, конечно, ей не доверял. Но зачем-то приходил снова и снова.       А она задавала мне вопросы, на которые не получала ответов, и мы по крупице обмениваясь информацией, не несущей никакой ценности для нас, как для лидеров враждующих кланов. Я придирчиво присматривался к ней, а наши редкие встречи постепенно становились все длинней. Лично мне, они помогали забыть на время обо всем, что угнетало дома. И, совершенно точно, я не был бы здесь, если бы бежать мне было не от чего. Эта моя собственная невинная тайна, казалось, могла длиться ещё долго, очень долго. Я без труда скрывал её от всех, Донни и Раф были слишком заняты собой, чтобы замечать мои отлучки, а Майки в одиночку не увлекался такими играми, как выведывание тайн и шпионская слежка.       Караи, как превосходная актриса, без труда отыгрывала роль нашего злейшего врага во время столкновения черепах с кланом фут. А может и не отыгрывала, кто её знает, я лично не намерен был поддаваться ведь и так доверял больше положенного. Я всегда был готов к предательству. Но время шло, а она не причиняла мне никакого вреда.       Я не рассказывал ей о братьях, но она и без этого понимала, что я беспокоюсь о них не только в связи со смертельными опасностями, а я думал, что она мечтает освободиться от Шреддера и той жизни, что у неё есть сейчас, ведь что, как ни чувство вины за содеянное, приводило её ко мне на крыши высоток?       Пожалуй, мне следовало больше внимания уделять выяснению причин, но я стал беспокоиться о другом. Я совсем не знал, как надо общаться с женщиной и боялся сделать что-то, что все испортит. Да, её нельзя было назвать обычной женщиной, она воин, и это делало её в моих глазах чуть более простой и понятной, чем Эйприл, например. Но это только на первый взгляд. Она оказалась совсем не проста как человек. Так что, мои надежды быть основной причиной её странного поведения, оказались весьма наивны.       «Зачем тебе видеться со мной?»       «Это странный вопрос», — она пожимает плечом, но выглядит так, словно действительно задумывается над этим.       «Странный вопрос», — улыбаюсь я, смущённо повторяя за ней, — «Ну, а будь я человеком, что изменилось бы?»       «Ты был бы человеком», — тут же отвечает она, одарив меня выразительным взглядом, не без доли снисходительности.       «Лично ты изменила бы своё мнение обо мне?» — ходить вокруг да около, кажется, уже глупо.       «Даже если и так, ты ведь все равно не знаешь, что я думаю о тебе сейчас», — отвечает она с лёгкой иронией в голосе, но я слишком воодушевлён нашим общением и не вижу смысла расстраиваться из-за одних только слов.       Постепенно, мы начали вести себя как пара подростков. Провоцировали друг друга сказать или сделать больше, чем могли себе позволить. Взглядами, намёками, безобидными выходками. А спустя ещё какое-то время, нашим развлечением стали поединки один на один. Не настоящие, разумеется. Язык её тела казался мне куда откровенней речей. Моей радостью обернулись свист рассекаемого мечами воздуха и возможность прикасаться к ней в ходе шутливых сражений. Мы изучали друг друга все чаще на фоне предрассветного неба. Несколько раз я являлся домой уже после восхода и на цыпочках, словно воришка, прокрадывался к себе в комнату, избегая попадаться на глаза сенсею. Братьям, думаю, и дела бы не было.

*Lil Wayne — Mirror (feat. Bruno Mars)*

      Свой первый поцелуй я получил за лучшую роль наивного бедняжки. Я уже не вспомню точно, как долго продолжалось наше общение, но я прекрасно помню, что на тот момент ощущал себя в её обществе совершенно расслабленно. Окрылённость и желание сделать или сказать что-то милое, дурашливое не покидали меня, прямо как Донни в присутствии Рафа.       Во время очередной, самой что ни на есть невинной беседы, Караи сделала предположение, которое конечно было чистой правдой:       «Ты ведь, наверное, ни разу в жизни не целовался?»       «С чего ты взяла?» — слишком быстрый ответ, а напряжения в голосе столько, что в неправдоподобности я мог бы потягаться с актёрами из низко бюджетных ситкомов.       «Мы уже довольно давно общаемся, но я всё еще не могу представить, какого это быть тобой. Какого это жить в таком теле, жить под землёй и знать, что никогда не сможешь находиться на поверхности открыто?»       Эпизод, в котором вся наша семья приняла решение остаться теми, кто мы есть, пусть даже предварительно хорошенько друг с другом переругавшись, я вспоминал с гордостью ещё очень долго. Тогда наша изолированность от мира казалась мне благом, а не проклятьем, которое, к слову, уже понемногу отравляло нам жизнь, а я был слишком наивен, чтобы заметить. Да, это я сейчас о Донни и о Рафе. Поэтому, тяжело вздохнув, я ответил, выражая не столько свои желания, сколько не принятые мною тогда стремления братьев к «нормальности».       «А я вот часто представлял себе, какого это быть людьми», — ложь, конечно, как ни пытался, я не мог представить себя человеком, я представлял людьми своих братьев, — «идти куда захочется, делать что вздумается…»       «И целоваться с кем хочется?» — хитро прищуривается она.       Я решил даже не пытаться предпринимать жалкую попытку предстать перед ней героем-любовником. В самом деле, с кем могла целоваться двухметровая антропоморфная черепаха из канализации? Разве что с такими же черепахами… Но об этом думать совсем уж не хотелось. Я окончательно сник.       «Да, Караи, ты совершенно права, я ни разу в своей жизни ни с кем не целовался».       «Бедный», — она улыбалась нежно-ироничной улыбкой и это, втрескавшемуся в неё по уши идиоту, давало право думать, что она не смеётся надо мной, а если и смеётся, то по-доброму, так, как это делают с тем, кого, в сущности, не желают обижать своей шуткой.       «Хочешь, я тебя научу?»       Я чуть не подавился собственным сердцем: мне казалось, оно вырвалось из груди и, трепыхаясь как бешеное, застряло где-то в горле.       Ну, а она, видимо, посчитала, что молчание — это знак согласия, и вот моих губ, впервые в жизни, касаются чужие губы, от чего глаза доверчиво сомкнулись, и в маленьком мирке одинокого мутанта не осталось больше ничего, кроме этих совершенно новых для меня ощущений.       О, я готов был расплавиться прямо у неё в руках. И я был так счастлив, возвращаясь в ту ночь обратно в канализацию. Впервые я напрочь позабыл обо всем, что меня угнетало, и позволил себе с головой окунуться в сладкие грёзы.       Это томление было невыносимо. Словно бы я хотел выразить все смыслы в песне, не умея петь, не имея ни слуха, ни голоса, словно бы я хотел говорить языком, на котором не знаю ни слова или нарисовать то, что невозможно изобразить. Я просто не знал, куда мне себя деть, от бурлящих внутри страстей.       Может она и сделала это из любопытства или какого-то другого извращённого интереса, но я был так сконцентрирован на собственных переживаниях в тот момент, что не замечал её настроений.       «В детстве я верил, что в жизни есть одна закономерность», — сказал я как-то, насытившись её поцелуями и наслаждаясь тем, что могу просто кого-то обнимать.       «И какая же?»       «Если жизнь преподносит тебе испытание, то, вслед за ним, ты обязательно получишь и вознаграждение, если, конечно, выстоишь».       «Чушь, жизнь приносит испытания одно за другим и не спешит никого награждать», — да, она, конечно же, считала себя жертвой всяческих обстоятельств и несправедливостей.       «Возможно. Но, может быть, весь вопрос в том, чтобы отличать наказание от награды».       «Ты это о чем?»       «Вот, например, мы. Формально, ты мой враг. Но кто ты лично мне, моё наказание или награда?»       Она лишь многозначительно хмыкнула на это. Уже тогда зная и понимая гораздо больше меня, она просто ничего не ответила.       Я не понимал её мотивов. И если вначале она казалась мне излишне открытой для далеко не рядового солдата клана фут, потом я вдруг осознал, что эта девушка как коробка с двойным дном. Да, она не собиралась заманивать меня в ловушку, чтобы передать в лапы верхушки клана. Да, я чем-то привлекал её. Она не скрывала ни один из этих фактов. Но какие побуждения были у неё при этом? Чего она хотела или ждала от меня? На что я сам мог надеяться?       Караи… Я упрямо не хотел видеть, что она не испытывала тех же душевных порывов, что и я, её чувства были совсем иного рода.       Боюсь, она просто изучала своё влияние на меня, и её воодушевлённость была следствием удовольствия, что она получала, видя мои придурковатые, влюблённые глаза. Лёгкость, с которой покорился ей нелюдимый мутант, наполняла все её изуродованное и покалеченное нелёгкой судьбой существо гордостью. Её, такую совершенную во всех отношениях, никто и никогда не любил по-настоящему, но любовь ей была и не нужна, она принимала только моё восхищение.       В связи с этим, Караи очень огорчал тот факт, что есть ещё кто-то, имеющий для меня значение, куда большее, чем она сама. Ревность к братьям я заметил не сразу. Но резкие замечания и едкие фразочки в их адрес, очень скоро, стало сложно игнорировать.       И все же повторюсь, лично она не испытывала жгучего желания уничтожить меня или братьев с особой жестокостью, никакого зла в отношении меня или моей семьи Караи не помышляла. Да, она не любила меня, но вместо того, чтобы оттолкнуть, наоборот, отчаянно стремилась стать ближе. Ей как воздух необходимо было почувствовать себя нужной.       «Ты никогда не думала о том, чтобы сбежать?» — мы стояли на самом краю крыши двадцатиэтакжки. Хай райз старого образца, без террас, устроенных на кровле.       Неласковый октябрьский ветер играл с её черными волосами, а разговор, который я затеял, закономерно должен был между нами случиться.       «Это омерта, Лео».       «Хм?»       «Смерть — единственный способ уйти из клана».       «Но ведь ты хочешь?»       Караи молчит, смотря куда-то вдаль, и осторожно произносит.       «Я бы не хотела умереть».       После того как она чётко дала понять, что «мы» обречены, и надеяться тут не на что, я снова загрустил. Моё положение показалось мне столь отчаянным, что я всерьёз задумался: нужен ли я вообще в этом мире? Безусловно, у меня есть моя семья, но порой мне все равно становилось так невыносимо одиноко…       Ну почему? Почему у меня не хватило решимости оставить её в покое тогда? Почему она сама не прикончила то самое, нечто прекрасное, что было между нами, оставив чувства агонизировать и затем уродливо разлагаться.       И даже после того, как она спустила меня с небес на землю, я знал, что по-прежнему нужен ей. Открылся мотив, который я не мог разглядеть прежде.       Опасный, маленький хищник. Своё зло за все причинённые ей обиды, она вымещает в этом предательстве, о котором никто в её клане не узнает, но это приносит подобие удовлетворения лично ей.       Я злился на неё. Пытался достучаться. Пробовал отдалиться.       И чувствуя, что понемногу теряет свою власть, Караи поменяла стратегию.       Все, что она делает — обман, но, даже уяснив это, я в очередной раз попался на крючок. Ведь внезапная ласка в её глазах выглядела так правдоподобно.       «Мы всегда будем одиноки, Лео. Так почему бы не помочь друг другу скрасить это время? К тому же, кто вообще знает, как долго ещё осталось тебе или мне?» — шептала она, упираясь тонким пальцем в пластрон, и я чувствовал себя так, словно она пригвоздила меня им к стенке, в которую упирался мой панцирь.       Её доводы меня не убедили. Слабость, что я проявил, была отчаянным шагом, сделанным ей навстречу от обиды на весь мир. Легко было многозначительно твердить, что жизнь несправедлива и мнить себя при этом светлым героем, безропотно выдерживающим любые жизненные испытания. Сложно не сдаваться, когда перед тобой беспросветная тьма и ни одного лучика надежды. Сложно не опустить руки…       «Просто заморочь мне голову», — сказал я, понимая, чем именно она попытается привязать меня к себе.       «Впервые ко мне обращаются с такой просьбой», — кривая усмешка красивых губ как приговор.       Этим шагом я просто искалечил свою душу. И, чтобы хоть как-то ослабить боль, научился верить в то, что мной движут банальные физиологические потребности. С несвойственной мне язвительностью вспоминая в такие моменты братьев, я думал: «Вам двоим следовало бы поучиться у меня!», ни на секунду не допуская даже мысли о том, что эти двое связаны не только похотью.       Скажем так, вытеснив собой «танго», «рок-н-ролл» перешёл в иную плоскость моей жизни, раньше мы устраивали его врагам вместе с парнями, теперь, я же устраиваю его вместе со своим заклятым врагом. Но только это всё ложь. Она притворялась, что не стала уязвимей, что мы никто друг другу, и никакого значения не имеют эти моменты близости. А я притворялся озабоченным придурком, дорвавшимся до траха.       Мы отнюдь не занимались любовью при каждой встрече. Это происходило редко. В основном, в моменты, когда одиночество становилось сильнее нас, и мы умножали его надвое, как правило, ощущая себя ещё паршивей после этого.       Сегодня один из таких случаев. Этот внезапный визит на мою территорию и её жёсткий тон. Кажется, не только у меня был плохой день?       Я предпочёл бы поговорить с ней, но она ничего не желает слушать и накидывается на меня с оружием.       Да, порой её тянет подраться перед сексом, может быть, её это возбуждает, а может, ей, по каким-то причинам, трудно отдаться мне просто так. Я уже давно смирился с тем, что не буду знать причин её поступков наверняка, и перестал из-за этого страдать. Но я чувствую, что, где-то в глубине души, она разрывается так же, как и я.       Караи невозможно красива, о чём она знает и не стесняется вовсю пользоваться этим против меня. Надеюсь, только против меня.       Схватка ожидаемо закончилась моей победой, а потом мы ожидаемо занимались этим в канализационной грязи, но только больше грязи, чем в наших душах, не было даже тут.       Я хотел забыться и честно пытался сосредоточиться на ней, но сегодня даже её тело не могло отвлечь меня от мыслей о братьях.       Перед глазами упорно возникали картины произошедшей ссоры. Взбесившийся Рафаэль, дикой зверюгой набросившийся на скулящего, сжимающийся под ним в комок Донателло.       Тонкая струйка крови на подбородке гения. Может, Раф вынес ему зубы, а может, щека лопнула изнутри…       Казалось, Раф был способен убить. И ненависть буквально сочилась отовсюду. Я ненавидел их. Они ненавидели меня и друг друга. Даже Майки ненавидел нас всех в ту минуту.       Это ведь я виноват, что так произошло, стравил их между собой, как собак. И чем я сам лучше? Но разве мог я хотя бы представить, чем все обернётся?       Все зашло невообразимо далеко, и, пока я сознательно отворачивался от проблем в семье, эти проблемы все больше усугублялись. Гнойный нарыв на теле нашего клана готов был вот-вот прорваться. И если не ради себя, то ради отца и его стараний, я должен был уже что-то предпринять.       После того как надежды на взаимные чувства с Караи не стало, она, как дурман, была для меня способом уйти от сложной задачи, но не решением. И сама по себе она тоже стала для меня проблемой. Моей дополнительной личной болью.       Смешайся обе эти беды в одно, и все кончено. Моя жизнь станет кромешным адом. Так или иначе, начинать все исправлять нужно было именно со своих ошибок, пока семья ещё не знала о моём грехе, пока я мог помочь им исправить их собственные.       И я просто убежал, исчез в темноте коллектора.       В конце концов, и я, и она, мы оба ниндзя, а не грёбаные самураи! Оставьте им игры в честь и доблесть, которые, к слову, Караи не впечатляли, и, видят боги, я по-прежнему отказывался считать её безнадёжной.       Но сегодняшний день поменял во мне многое. Процветание клана превыше всего. Об этом не стоило забывать. Возможно, когда я закончу с наведением порядка в своей собственной семье, я ещё вернусь к ней за тем, чтобы помочь, и она не станет уходить от разговора при помощи драки или обольщения.       Ну, а пока, с ужасом в глазах, я бежал к братьям обратно в логово, вдруг яснее, чем когда-либо, осознав, как сильно я люблю их, и как стыдно мне за все, что я наделал.       Я успокаивал себя мыслью, что они никогда не узнают. Главное ведь, что я вовремя одумался. Я пытался убедить себя в том, что Раф, несмотря на свою спесь, доверяет мне. Я начну с него и попытаюсь убедить прекратить безумство. Разделив их с Донателло, пусть и не очень красиво, я обеспечил себе шанс и время поговорить. Обеспечил себе шанс быть выслушанным и, возможно, услышанным.       Мы справимся. Мы должны быть дружны, как прежде, и быть мудрее, чем прежде.       Я бегу со всех ног, хотя знаю, что Рафа все равно нет сейчас в логове, но я собираюсь дождаться его, мне не терпится скорее поговорить.       Сегодня я собираюсь раскрыть ему глаза.