Предел.

      Юнги мучается под гнётом понимания и самобичевания. Воспоминания о тёплых руках, мягких нежных губах и желание повторить становятся идеей фикс. Не видеть Намджуна три дня — пытка. Он не пишет, напуганный и запутавшийся, не звонит, хоть и страдает почти физически. Мыслей слишком много, но решение приходит само собой. Необходимо увидеть его, чтобы решить. К Чонгуку тянет не меньше — пока тот спит, Юнги зарывается тонкими пальцами в смоляные волосы, шепчет "Прости", ужасаясь своим желаниям. Что бы Чонгук ни сделал, для Юнги поступать так же — сродни самоубийству. Только выхода нет, потому что жить так — невыносимо.       ***       Музыка гремит басами, заглушая голоса. Намджун счастлив, что Юнги позвал его, и сейчас, как раньше, так же вместе, вдвоём, им выпадает шанс прожечь ночь. Не напиться в хлам слишком сложно, говорить о случившемся всё ещё боязно, и разговор переползает на что-то их не касающееся. Работа, общие знакомые, родители и дом. В хрупком стекле алкоголь заканчивается с бешеной скоростью, Юнги смотрит слишком пытливо, или ему лишь кажется, уж очень много в нём сейчас градусов. Юнги жмётся в танце, давая волю тёплым ладошкам, но, кажется, пьян здесь только Намджун. Перед глазами плывёт, лица превращаются в размытые пятна, сливаясь в одно месиво, только одно выделяется чётко, розовые губы гипнотизируют "Поедем домой, ты напился, Джуни...".       ***       Кто-то дёргается и всхлипывает, сжатый его руками, кто-то очень хрупкий и маленький. Джун раскрывает глаза и вздрагивает отступая:       — Господи, хён... Прости, прости... я...       Но бледные пальцы тянут его за ворот рубашки ближе, заставляя наклониться, влажные глаза блестят, губы, приближаясь, шепчут "Не бойся...", и касаются мокро его собственных. Теперь не остановиться, все пути к отступлению отрезаны и Намджун жарко отвечает на поцелуй, осторожничая с прикосновениями. Он чувствует, как тело Юнги отзывается на робкие поглаживания и смелеет, подхватывая руками, сжимая округлые ягодицы, впиваясь в губы больнее и глубже.       Юнги растекается липкой патокой под нетерпеливыми, жадными поцелуями, содрогается от жара родного тела. Намджун не торопится и спешит одновременно, слишком хочет насытиться, испробовать вдоволь, слишком боится, что это закончится прямо сейчас. Под его губами кожа почти сахарная, сладко-солёная, отдаёт бархатом и шёлком. Юнги дрожит и дышит рвано, потому что так нежно у него ещё не было. Намджун будто боится пропустить хоть миллиметр кожи, зацеловывая лицо и шею, грудь, щекочет языком бусины сосков, играется, прихватывая зубами. С Юнги нельзя иначе, он драгоценный, слишком долгожданный, слишком выстраданный. Впалый бледный живот подрагивает под пухлыми губами, Юнги заходится жалобным стоном, когда толкается в горячий рот. Намджун проводит губами по стволу, проходится языком по каждой венке, ласкает головку кончиком, старается взять глубже, чтоб Юнги было лучше, чтоб он захотел ещё. Не понимая до конца, сон это или явь, он зацеловывывает нежные дрожащие бёдра, разводит ноги шире, приподнимая Юнги. Язык находит розовое колечко, кружит вокруг дырочки, а Юнги заходится стонами, всхлипывает, цепляясь за мягкие простыни, выгибаясь и вздрагивая.       Сейчас нет ничего важнее этого хрупкого тела под ним. Ничего важнее стройных ног, тонких рук, выпирающих косточек, пряных припухших губ и дрожащих мягких ресниц. Намджун не в силах оторваться от них, покрывая поцелуями, вышёптывает узорами по коже "Я люблю тебя... Я люблю тебя... Я люблю тебя...". Внутри Юнги горячо и тесно — Намджун водит пальцами осторожно, прислушиваясь, присматриваясь к ощущениям и реакции — тот стонет высоко и вновь содрогается, когда Джун находит особую точку. Юнги судорожно вдыхает, цепляется за крепкие плечи и почти плачет под горячими поцелуями. Для него сейчас это слишком, он не заслуживает, но думать нет возможности. Низ живота окатывает теплом, затем жаром, разливающимся по всему телу, отзывающимся разрядами тока в кончиках пальцев. Юнги мечется по простыням, протяжно скуля, поджимая пальцы на ногах, пачкая животы белёсой жидкостью. Он вдыхает аромат родного тела, целует шею обмякшего на нём Намджуна, осознавая, что сам для него ничего не сделал, но тот дышит так же загнанно.       Намджун кончил от одного только вида и ощущений, впитывая мурашки с чужой кожи, нервные вдохи и судороги. От одного осознания, что это Юнги под ним, от понимания, насколько он прекрасен, вот такой, разгорячённый и податливый под его руками. Он снова целует, в висок и скулу, собирая бисеринки пота с терпкой кожи. Юнги вздрагивает и отстраняется. Холодеет в момент, выбираясь, выпутываясь из крепких объятий.       За дверью ванной комнаты только шорохи и рыдания. У Намджуна обрывается внутри всё, пыл пропадает, ему на замену приходит страх. Все, что было сейчас — ошибка. Животный ужас захлестывает, пресекая способность мыслить разумно, он срывается и, наспех одевшись, убегает в темноту ночи, забывая закрыть дверь, забывая самого себя.       ***       Юнги больно и хочется выть. Ему так хорошо, и от этого нестерпимо гадко, отчаянье накатывает, застилая глаза мутной пеленой. В ушах дрожащим шепотом нескончаемо прокручивается Джуново "Я люблю тебя...". И Юнги понимает... Понимает, что любит тоже, но сказать не может, как и не может собрать себя и подняться с холодного кафеля... Нет ни сил, ни воли. А как же Чонгук? Как же его маленький мальчик? Он находит в себе ответы, наталкивающие на новые вопросы. Чонгука он тоже любит. Это давит, пугает, путает и выматывает. Он почти выползает из ванной. Из подъезда вяло тянет сквозняком и чужими сигаретами, сердце пропускает удар где-то на моменте осознания краха и раскаяния. Но просить прощения не у кого и в квартире Юнги, снова, слишком пусто.