Предел.

      Чонгук радостно подскакивает, завидев Намджуна на лестнице. Уже около часа он сидит в ожидании, нервно покусывая губы, сжимая в руках чёрный пакетик с ярко-красной надписью.       — Хён, ты пришёл! — столько облегчения и щенячьей радости в голосе, лицо расцветает улыбкой, когда Чонгук цепляется пальцами за рукав Джуновой толстовки, — Хён...       — Гуки... Я не в настроении. Давай сегодня не будем.       Ключи звякают в замочной скважине, Намджун ведёт плечом, сбрасывая чужую руку.       — Но, хён... Я купил кое-что... и... — он протягивает пакетик, уже зайдя в маленькую прокуренную комнатку.       Намджун замирает, раскрывая пакет. Металлические наручники, без намёка на игру, и плётка из тонких кожаных шнурков, с толстой, длинной, витой рукояткой. Он ухмыляется, поднимая глаза на парня, который сегодня почему-то вдруг кажется совсем мальчишкой, с этим блеском в раскрытых тёмных глазах и дрожащими от нетерпения руками.       — Раздевайся.       Пока Чонгук торопливо стягивает с себя одежду, Намджун достаёт из холодильника ледяную бутылку с остатками водки, выпивает из горла, кашляя и задыхаясь. Чонгук стоит у кровати, прикрывая щёки руками, рдеет, то ли от стыда, то ли от нетерпения. Идеальный. Смуглая кожа оттеняет рельефы, сияет тускло на выпуклостях мышц, проваливаясь глубокими тенями во впадинках. — Хён... — голос дрожит, когда Намджун подходит ближе, хватает за запястья, сковывая наручниками за спиной; Чонгук просит плотнее, и Намджун исполняет; прохладный метал въедается в нежную кожу и Чонгук выдыхает сдавленно, сглатывая громче, чем хотелось бы. Он отступает к кровати, но Намджун дёргает его за волосы и толкает на пол, Гук падает на колени, прикладываясь скулой о жесткое дерево, вскрикивает, содрогаясь.       — Ты же хотел по-настоящему? М?       Намджун замахивается, рассекая воздух плетью, та ложится на ягодицы, оставляя яркие полосы, заставляя Гука кричать снова. Следом ещё удар, затем ещё, резко, без передышек, не давая опомниться и вобрать достаточно воздуха. Чонгук громко стонет и всхлипывает. Так даже лучше, рассудок мутнеет, тело заполняет боль вперемешку с отчаянным желанием большего, томным удовольствием и негой. Намджун не жалеет сил, не замечая, как красное на бёдрах начинает сочиться и блестеть влагой, он слишком отчаянно борется с ненавистью к самому себе, с глухой болью внутри. И уж кого надо пороть, так это его, но Гук просит ещё, сипло и почти безжизненно, иногда выкрикивая громкое "Хён!" и "Пожалуйста!", дрожит всем телом, которое уже затекло от неудобной позы, рычит и скалится. Намджун останавливается, раздеваясь, а Чонгук пользуется затишьем:       — Хён... трахни меня, я так хочу тебя в себе, пожалуйста, хён, пожалуйста... — шёпот еле слышный, срывающийся.       Намджун лишь смеётся:       — Не так быстро, маленький...       Чонгук чувствует, как что-то касается его дырочки, вздрагивает от холодного и мокрого, но нетерпеливо подаётся назад, прогибаясь сильнее, оттопыривая зад под невозможным углом. Намджун вставляет толстую рукоять, с трудом растягивая эластичные стенки — она слишком большая для Гука — но тот сладко стонет и нетерпеливо виляет задом, охотно пропуская в себя предмет. Тянущая, тупая боль, заставляет дрожать и корчиться. Его собственный член подрагивает от напряжения, требуя разрядки, требуя внимания, но руки заведены за спину, крепко сцеплены уже горячим металлом. Щёки саднит от трения о пол. Намджун вводит рукоять глубже, медленно вытаскивая и вставляя снова, по коже бегут мурашки от того, как глухо всхлипывает Чонгук, кусая губы в кровь, как дрожат его бёдра, как он тает и гнётся. Джун размазывает рукой кровь на бёдрах, оставляя разводы, превращая чёткие линии в пунктиры. Рукоятка двигается свободней и он ускоряет темп, подгоняемый движениями Гука. Тот насаживается сам, морщась от мокрых шлепков больших ладоней по мягким ляжкам.       Намджун отбрасывает плеть в сторону и входит одним толчком в растянутую дырку, бешено двигается, сжимая ягодицы, вдалбливается со всем отчаяньем, отгоняя больные мысли, пытается раствориться в парне, что так сладко стонет под ним, изливается глубоко внутрь, наваливаясь, касаясь пальцами чужого возбуждения.        Чонгук кончает, от неожиданно нежного поцелуя в основание шеи, обессилено падает на живот, плачет и скулит, дрожит всем телом, когда чувствует мокрое на сгибе шеи, куда прижался Намджун лицом. Сильные пальцы сжимают дрожащие плечи. Намджуна трясёт тоже, но Чонгук боится спросить. Боится говорить, когда те же пальцы с нежностью разминают розовые отметины на запястьях, когда сильные руки притягивают ближе, сжимая в объятьях. Кожа липнет к коже, Намджун срывается на громкий всхлип, тонко выводя нервное завывание, он жмётся и шепчет невнятно, пряча лицо на груди. Чонгук боязливо обнимает в ответ, прижимается ещё плотней, гладит по белым волосам. Решается, наконец:       — Хён... Что случилось?       Намджун отстраняется. Мокрые щёки блестят, он касается губами пухлых, искусанных губ Чонгука:       — Не приходи больше, — голос срывается на шёпот.       Чонгук мотает головой, в глазах отчаянье и страх. Но Джун сжимает его голову ладонями:       — Чонгук, не приходи больше. Меня не будет. Люби его вместо меня...       — Но, хён...       — Чонгукки, люби его вместо меня, пожалуйста...       Чонгук отползает, сжимает руками плечи, такие вдруг по-мальчишечьи хрупкие. Мотает головой отчаянно, начинает трястись от плача:       — Почему? Почему, хён? Что я сделал не так?       Намджун придвигается, снова ловит лицо руками и целует непривычно нежно, оставляет горячие, влажные следы на щеках и шее:       — Чонгукки, ты не виноват. Это я. Чонгукки, люби его вместо меня. Пожалуйста, люби его сильнее.       Намджун поднимается с колен, включает свет и одевается, пока Чонгук содрогается в рыданиях, повторяя только одно "Нет... нет...нет...", размазывает влагу по щекам, покачиваясь, цепляется за ноги Джуна, когда тот направляется к выходу. Старший наклоняется, аккуратно расцепляя пальцы, целует ещё раз:       — Закрой дверь, когда будешь уходить. Я люблю тебя, Чонгукки...       — Тогда почему, хён...       — Потому что Юнги любит тебя сильнее.       Хлопок двери оглушает, раздирая остатки надежды в клочья.