Часть 2. Среди подлости и предательства.
27 мая 2016 г., 01:54
— Что мне делать? Что делать? Боже… Надо было закрыться, нет же… Ну вот, опять трубку не берёт! — Рената огорчённо закусила губу, сбрасывая звонок.
О том, что характер у её дочери довольно жёсткий, Литвинова знала не понаслышке. И теперь паниковала, представляя в полной мере масштаб катастрофы: её красавица дочь, пятнадцати лет, убежала из дома впервые и теперь слонялась неизвестно где в позднее время.
— Дай ей успокоиться. — Дениз допила своё шампанское и стала приводить себя в порядок.
— Я кругом виновата. Зе на меня злится, и заслуженно, Ульяна, застукав нас, сбежала… Чёрт… Может, в полицию позвонить?
Рената замерла у окна, снова набирая номер Ульяны, заранее зная, что Уля трубку не возьмёт.
— Зачем полицию? Она же не пропала, просто вышла проветриться. Ре-на-та, — француженка смешно по слогам произнесла имя своей новой подруги и одёрнула узкое платье. — Побесится и придёт.
— Понимаешь, это моя единственная дочь, и я за неё беспокоюсь. Она и так выросла с нянями, я мало уделяю ей времени…
— Бизнес, понятное дело, — тряхнула пышной копной волос Дениз и накрасила губы любимой тёмной помадой. После чего подправила чуть потёкшую тушь. — Ты не одна такая. И твоя дочь может гордиться тобой. В том, что она нас видела, я не вижу проблемы. Это же Европа… Как это… Свобода нравов. Толерантность.
— Ты так говоришь, потому что сейчас сбежала не твоя дочь. Дети в этом возрасте ранимы, видят в каждом личного врага, и в родителях, и в себе. — Литвинова закурила, чтобы хоть немного унять дрожь и волнение.
— Я знаю. Мой сын относится к моим подругам спокойно. У тебя же есть партнёрша?
Слово «партнёрша», применённое к Земфире, отчего-то неприятно покоробило и заставило актрису скривиться.
— Есть. Но у нас сложный период сейчас.
— И вы жались по углам всё это время? — Дениз, эротично натягивая чулки на длинные красивые ноги, рассмеялась. — Боже, варварская Россия. Как там выживать?
— Сын? Я не знала.
— А что ты обо мне знаешь? — серьёзно поинтересовалась женщина, обходя Ренату со спины и осторожно касаясь её плеча. — Мне тридцать один, есть сын тринадцати лет — Фредерик, я временно не работаю и охренительно танцую у шеста… Продаю себя по умеренной цене. Я не знаю, что там у тебя и с кем. Но целуешься ты отменно, — склонившись к уху блондинки, Дениз прошептала ей что-то, от чего Литвинова смутилась и чуть не выронила сигарету. — Звони, повторим.
Стук каблуков быстро затих, и Рената осталась одна. Наедине с раздирающими изнутри противоречивыми чувствами. Сейчас Литвиновой было редкостно паршиво — случайная связь с обворожительной Дениз Атталь, бывшей моделью, вскружила голову, добавила остроты в ощущения и тяжёлый груз на душу: Земфира безусловно не заслуживала того, чтобы ей изменяли.
***
Ульяна бежала по тротуару, особо не разбирая куда — просто прямо. Выдохшись и почувствовав, как закололо в боку от быстрого бега, она остановилась, чтобы осмотреться. Какой-то случайный сквер оказался как раз кстати. Он был достаточно освещён, можно было посидеть в кафетерии и подумать, как быть дальше. Порадовавшись тому, что телефон заряжен и при себе есть небольшая сумма денег, Уля прошла в кафе, даже не глядя на посетителей. Шумная компания футбольных фанатов возле плазменного телевизора не мешала, голова девушки была забита совсем другим. Заказав первое попавшееся пирожное и большую чашку горячего шоколада, Ульяна достала телефон. Восемнадцать пропущенных от матери она, скрепя сердце, удалила, так же как и сообщения, не читая. «Да ей на меня плевать… А я-то думала, что что-то для нее значу. Отправила сюда, чтобы под ногами не мешалась, и всё. А сама развлекается, как хочет… Боже… Моя мама — лесбиянка. Вот где жесть. А девчонки ещё смеялись, что так не бывает. Угу… Не бывает. У них у всех есть отцы, а у меня… А моему отцу я не нужна. Мы, конечно, общаемся, но это всё не то». — Расстроенная Уля машинально кивнула официанту, принёсшему заказ, и проводила его задумчивым взглядом, понемногу успокаиваясь. Только сейчас поняв, насколько она голодна, девушка накинулась на десерт, вспоминая попутно, когда же она в последний раз вот так свободно ела что-то сладкое или мучное… Получалось, что ещё до Нового года. «Надоело. Как же мне всё надоело. Вот почему у всех нормальные семьи, где из школы встречает мама, а не чужая женщина, когда есть совместные походы в кино, в театр, прогулки… Когда маме можно рассказать что-нибудь своё?.. А у меня сплошной театр. Показуха. Фэшн — май профешн…» — подумав так, Ульяна усмехнулась и, поддавшись неясному чувству, всё же набрала матери сообщение: «Не волнуйся, я в порядке», после чего просто отключила телефон. Все детские обиды, накопленные годами, подняли голову и буквально душили, подкидывая всё новые и новые воспоминания. Где-то на задворках сознания всё-таки билась мысль: «Мама меня любит. Она меня любит. А я люблю её».***
Вернулась Ульяна домой во втором часу ночи, замёрзшая, уставшая и подавленная. Прогулка, по сути, ничего не дала. Девушка успела лишь понять, что, сбежав, сглупила, и как теперь вести себя с матерью, просто не знала. Но зато была рада тому, что не отправила фотографию Земфире. К ней она относилась с уважением и теплотой, в отличие от появляющейся набегами гламурной матери, живущей в своём, иллюзорном мире. Поднявшись на нужный этаж, Уля хотела было нажать кнопку звонка, но дверь распахнулась сама. На пороге стояла Литвинова, в наглухо застёгнутом халате, без сигареты и, к удивлению дочери, трезвая. — Где ты была? — Она ушла? Оба вопроса прозвучали одновременно. Рената ещё больше побледнела, посмотрев на дочь, хотя казалось, что дальше уже некуда. А Ульяна рефлекторно отшатнулась назад, понимая, что просто не способна войти в квартиру, где находится эта. Ничего, кроме ненависти и отвращения, незнакомая женщина у Ули не вызывала. — Проходи, я дома одна. Нехотя пройдя внутрь, девушка согнулась, чтобы снять обувь, и тут же, зажав рот рукой, кинулась в сторону ванной. Съеденное в кафе пирожное активно просилось наружу, а перед глазами снова появилась картинка случившегося. Сквозь шум воды до Ульяны доносился встревоженный голос матери, однако её это лишь раздражало и мешало прийти в себя. — Уля, как ты себя чувствуешь? Открой. — Как? Да всё отлично, мама. — Она отперла дверь, вытирая мокрое от воды лицо крохотным белым полотенцем. При виде действительно взволнованной, испуганной и какой-то беззащитной родительницы Ульяна не почувствовала ни жалости, ни вины. Внутри как будто всё замёрзло или отупело. Не было ничего, кроме глухой, ноющей боли и осознания: как раньше ничего уже не будет. — Где ты была? Я волновалась! — Волновалась в компании этой?.. — Ты хамишь, Ульяна. Не забывай, с кем ты разговариваешь. «А ты трахаешься с какими-то левыми девушками направо и налево у нас дома», — чуть не сорвалось у Ули, но она вовремя сдержалась. — Я гуляла. А что? — Девочка моя, ты правда не понимаешь? — Рената бессильно развела руками. — К чему нотации? Я пришла, я живая. Что ещё надо? — Уля… — Хочешь мою ориентацию обсудить? Так вот, мама, я по мальчикам, уж извини, — Ульяна усмехнулась, глядя на мать исподлобья. Литвинова устало привалилась к стене, понимая, что сейчас разговаривать бесполезно — они друг друга не услышат, а сделают только хуже. — Иди спать. С утра поговорим. — Я с тобой не разговариваю. — И, вздёрнув нос, Уля прошла к себе, не забыв громко хлопнуть дверью. — Ульяна! — Стукнув по дверному косяку кулаком и, разумеется, ушибив руку, Рената поморщилась. Было больно и страшно. Впервые за пятнадцать лет они с Улей настолько отдалились по её же, Ренатиной, вине. И это казалось катастрофой. — Ненавижу тебя, ненавижу! — Крик из детской донёсся в спину уходящей к себе Ренате. В дверь с той стороны ударилось что-то мягкое — плюшевая игрушка или подушка. Женщина замерла, как вкопанная, чувствуя, как внутри обрывается нечто важное и ценное, а по щекам текут слёзы.
