Anyone, anywhere, anytime for you

      Женщина мягко отстранилась от Ульяны, медленно проводя по её плечам кончиками пальцев, словно дразня, при этом пристально глядя в глаза — будто бы гипнотизируя. Затем прижалась ещё плотнее, чувствуя, как дрожит светловолосая подружка в её руках, инстинктивно прижимаясь теснее к её бёдрам.       Поцелуй, жадный, горячий, не заставил себя долго ждать. На нежной белой коже тут же стал наливаться след под изящной линией ключицы. Второй засос остался на шее, как раз в таком месте, чтобы можно было прикрыть волосами — Дениз не собиралась нарочно вредить девушке. Она всегда осторожно обращалась со своими игрушками, если речь не заходила о практиках садо-мазо или чём-то подобном.       Девушка медленно выдохнула, вроде бы собираясь бороться, но, с другой стороны, уже не мысля себя без губ Дениз. Не разрывая поцелуй, Атталь скользнула одной рукой по талии, вторую же нарочно медленно опустила на плоский живот Ульяны, чуть касаясь длинными пальцами краешка белья. Уля уже ждала продолжения, подрагивая и быстро дыша, ей хотелось как никогда почувствовать её прикосновения там, но Дениз прекратила пытку сама, убирая разом и губы, и руки. — Одевайся, малышка.       Ульяне на мгновение стало обидно — словно ей пообещали какой-то невероятно ценный подарок, но в последний момент обманули. Но тут же накатила злость — ею манипулировали, как игрушкой, ловко и умело. — Что? — Ты плохо слышишь? Одевайся. — Дениз подала девушке её платье. — Но первый мой танец сегодня будет для тебя. Останься. Или мама будет ругаться? — Маме наплевать, — пробормотала Уля, торопливо натягивая платье, чувствуя, как краснеют щёки, а мысли становятся совсем пошлыми.       «Соберись, идиотка… Сейчас такое происходит, а ты краснеешь, как ребёнок». — Одёрнув себя, Ульяна украдкой посмотрелась в зеркало и поправила чуть криво сидящее платье. — Ты хороша, слов нет. Буду танцевать для тебя, решено. — Атталь сделала ещё глоток из фляжки, затем ловким жестом подправила смазанную с нижней губы помаду и подмигнула своему отражению. — Заметь, малышка, ты — оригинал. Не копия. — А… — Ты хочешь спросить, встретимся ли мы? Да. Я тебе напишу, думаю, на днях. Ты же свободна? — Да. — Ульяна посмотрела на женщину с вызовом, отчего-то нервно теребя браслетик на запястье. — А если я не захочу? — Ты хочешь этого, принцесса. — Дениз убрала фляжку и, плавно покачивая бёдрами, прошла к двери. — Тебе пора. Иди в зал, с минуты на минуту начнётся шоу.       Уля дошла до порога на отчего-то ватных ногах, с долей ужаса осознавая правоту танцовщицы — ей хотелось ещё. Ещё разговоров, прикосновений, взглядов, поцелуев. Ну и всего остального, раз уж так всё сложилось.       Получив на прощание весьма недвусмысленный поцелуй, девушка буквально выпала в коридор, прижимая пальцы к губам совсем материнским жестом — ей не верилось в происходящее. Частью разума Уля понимала — это всё бунт, она специально поддалась на предложение Дениз, желая доказать и себе, и матери — главное, доказать ей, что она, Ульяна, стоит чего-то большего и она уже давно не ребёнок.       Оказавшись в зале, Ульяна замерла возле барной стойки, изредка косясь на сцену: ярко освещённый софитами круг с шестом посередине.       Заказав самый лёгкий из имеющихся коктейлей, девушка присела на барный стул спиной к сцене и танцполу, чувствуя себя неловко.       Заиграла музыка, засвистели и загалдели собравшиеся — Дениз явно начала своё представление. Вцепившись в бокал с розово-оранжевым персиковым коктейлем, Уля повернулась к лицом к происходящему и чуть не выпустила коктейль из мгновенно вспотевшей ладони: на сцене была Дениз, но в таком виде… Платье, состоящее из плотного слоя блесток, тёмно-алых, как вино или кровь, просвечивалось насквозь, открывая взорам аппетитные формы танцовщицы.       Каких-то пару мгновений, и платье стекло алой пеной к ногам Дениз — на ней остались крохотные ниточки-стринги и едва поддерживающий грудь бюстгальтер, совершенно прозрачный.       Под одобрительный свист собравшихся мужчин Дениз продолжала двигаться, сливаясь с музыкой в единое целое — движения были отточены мастерски.       Когда верх полетел в толпу полупьяных и разгорячённых французов, Ульяна спешно расплатилась за заказ, даже не думая о сдаче, вернула на стойку пустой бокал и чуть ли не бегом кинулась на выход — её отчего-то замутило, срочно захотелось на свежий воздух.       Оказавшись дома, в пустой квартире — не считая спящего Себастьяна — Уля разулась и сразу же прошла в ванную. По дороге девушка обнаружила записку от матери, приклеенную к зеркалу в коридоре. «Срочно улетаю в Москву, работа. Прости, моя девочка, не скучай. Позвоню. Люблю, мама». — Ага, любит… — скомкав послание, мрачно усмехнулась Ульяна и отправила бумажку в ведро. Она прошла в ванную комнату, заперла дверь, разделась и, подобрав волосы вверх, критически уставилась на наливающиеся бесстыдные засосы на своём теле.       «Интересно, а Земфира часто ей так… Наверное, часто. Мама же постоянно в водолазках, платьях закрытых. Хоть сделай один сплошной синяк, никто ничего не увидит», — как-то меланхолично подумала Уля, касаясь подушечкой указательного пальца отметины на шее.       Рука сама потянулась за смартфоном — девушка не могла себе отказать в удовольствии сделать парочку селфи в таком откровенном виде. «Тормоза» будто бы отказали.       Накинув материнский шёлковый халат, пропахший её любимыми духами, Ульяна воткнула в импровизированный пучок карандаш, затем прошла на кухню. В кухонном ящике нашлась почти целая пачка тонких вишнёвых сигарет, а в холодильнике грустил в одиночестве шоколадный торт с миндалём.       Достав и то, и другое, Уля забралась на стул с ногами, неловко затянулась, выпуская сероватый дымок через нос и рот. — Чёрт… — Но дальше она говорить ничего не стала, улыбаясь самой себе и тому, что случилось за последнее время. От табака, несмотря на то, что Ульяна покуривала уже почти полгода, противно запершило в горле. Домучав кое-как сигарету, девушка решительно придвинула к себе блюдо с тортом, разрезанным на аккуратные куски.       Вспомнив кое-что, Уля взяла телефон и без тени сожаления удалила те фото. Она не видела в них смысла и раньше, просто сейчас дошли руки. Вернувшись к десерту, Ульяна подцепила аппетитный кусок прямо рукой и с наслаждением вгрызлась во влажный бисквит со сливочным кремом.       Несколько секунд она жевала торт, ощущая его вкус и излишнюю приторность, неожиданно лицо Ули скривилось в гримасе, а в носу противно защипало. Отшвырнув несчастный кусок бисквита обратно на блюдо, девушка обхватила себя за коленки и горько, взахлёб разрыдалась.       Сейчас она была просто маленькой испуганной девочкой в чужом городе, отчаянно боявшейся взрослеть.

***

      Земфира с тоской смотрела в крошечный иллюминатор. Жизнь казалась такой же серой, как и асфальт взлётной полосы, а прилёт в родную Уфу как-то не бодрил. Наоборот, к сожалению, обострил всё то, что долгое время никак не клеилось.       Пока сограждане торопились покинуть свои места, Рамазанова молча смотрела в иллюминатор, радуясь, отчасти, что решила навестить малую родину. Ведь Уфа, родная Черниковка с конца прошлого века уже не были домом, скорее, скопищем острой боли и такого же непереносимого счастья. Свобода уже год с небольшим пугала. Ведь она могла затеряться в людском потоке, исчезнуть с радаров, перестать мелькать в светской тусовке… Слиться с серой шумящей массой города. И никто не найдёт. Даже Рената.       Всю дорогу из Парижа в Москву женщина проспала — в реальности не было ничего хорошего. Зато боли — хоть отбавляй. Прилетев в столицу, моментально купила билет до Уфы, ждать пришлось всего четыре часа. В родную квартиру ноги не несли — стены её напоминали о многом, точнее, только о Ренате. О том, как было до… Пытка памятью и так постоянно занимала сознание, мучать себя ещё больше Земфира не захотела из инстинкта самосохранения.       Остановившись в гостиничном номере какого-то отеля, певица торопливо приняла душ, затем, покрытая миллионами капелек горячей воды, просто стояла посреди влажного белоснежного кафеля с зажжённой сигаретой. Вода смывала усталость и, что было важнее, слёзы. Их было так много, что наедине с собой Земфира позволяла такую слабость.       А вот по дороге в родной город певица не спала, думала, вспоминала. Потягивала белое сухое, чередуя с кофе и игнорируя отвратительную «самолётовскую» еду. Прошлое затягивало всё сильнее, цепко держало за сердце: любовь к самым родным и близким ничуть не угасла, стала лишь сильнее, факт, что их никого больше нет, никак не принимался разумом — это и бесило Земфиру, и как-то помогало держаться на плаву.       Выйдя по шаткому трапу на свежий воздух, по-прежнему оставаясь неузнанной — это было из разряда чудес, — Земфира решила не откладывать в долгий ящик и поехать к своим прямо сейчас. Можно, конечно, было осесть в каком-нибудь баре, залить и залечить своё горе алкоголем. Но это не особенно привлекало, может быть, потому, что женщина впервые была в городе с момента похорон матери.       Это накладывало свой отпечаток, привнося какую-то ответственность в душевный хаос и раздрай.       Поймав первого попавшегося таксиста на «Ниссане», Земфира назвала пункт назначения и спокойно уселась на заднее сидение. На этот раз ей повезло меньше — мужчина её узнал и теперь то и дело косился в зеркало заднего вида. — Автограф хотите?! Извините, диска или фото не прихватила. — Извините, — пробурчал мужчина и занялся дорогой. Едва проснувшаяся, залитая солнцем утренняя Уфа казалась женщине почти чужой.       По мере приближения к Северному кладбищу погода неумолимо портилась — солнце скрылось, на смену ему пришёл холодный ветер и свинцово-серые тучи, сулящие ливень.       Расплатившись с водителем, Земфира быстро выбралась из машины, накинула на голову капюшон — стал накрапывать мелкий дождь — и прошла к цветочно-ритуальной лавке, чтобы купить цветов.       Через пару минут певица с чёрными очками в половину лица вышла обратно на улицу, держа увесистую охапку красных роз, чётное количество. Внутри всё свело от тоски и тревоги — непросто было увидеть ещё раз всех любимых людей, но уже не вживую, а лишь в виде фотографий на надгробиях.       Собравшись с духом, Земфира решительно направилась вдоль тенистой аллеи, припоминая правильный маршрут.       Людей не было совсем, но даже если бы тут сейчас собралось пару десятков тысяч, женщине было бы по-прежнему наплевать. Мысленно она была далеко отсюда.       Один из разговоров с матерью, ещё в далёком две тысячи четвёртом, после знакомства Рамазановых-старших с Ренатой, звучал в ушах громче прошлых: — Ну как тебе Рената, мам? Она уникальная, потрясающая. Знаешь, да по-моему, она гениальна. Только ей не говори, ладно? — Земфира, я тебе кое-что скажу, воспринимай это серьёзно. — Да, мам. — Береги её. Рената тебя по-настоящему любит. И сделает ради тебя всё, что возможно…       Земфира, перешагивая через лужи, вспоминала собственное смущение тогда — ведь её родители, воспитанные в другое время, консервативные, вполне могли не принять Литвинову. Но их первая встреча прошла хорошо, разве что они обе тряслись перед ней и курили, подбадривая друг друга.       «Любит, но даже не пытается беречь. Убивает. Знает, куда бить. Знает, что я…» — Певица, не додумав свою горькую мысль, поняла, что прошла лишний десяток метров, и развернулась в обратном направлении.       Уставшие глаза выцепили из множества имён и фамилий три те самые, а внутри всё замерло и встало комом в горле. Первый порыв — просто сесть на землю и разрыдаться — Земфира подавила, заставив себя вместо этого, как полагается, положить цветы.       Она не знала, сколько так стояла, склонив голову и не глядя на родные лица родителей и брата, то вспоминая, то глотая слёзы, то улыбаясь. Но внезапно, почувствовав на себе чей-то взгляд, дёрнулась и обернулась — интуиция подводила редко. Земфира ожидала увидеть журналиста, сотрудника очередной «желтухи», но вместо этого наткнулась взглядом на женщину в чёрном плаще и тёмных очках, смиренно ожидающую её поодаль.       «Блять… Она что? Приехала? Или я всё, сошла с ума… Выпила всего два бокала, это не так много». — Рамазанова почувствовала, как по позвоночнику пробегают мурашки. Сойти с ума на почве личных трагедий ей не хотелось совершенно.       На секунду зажмурившись, певица снова открыла глаза, убеждаясь: Литвинова была настоящей, не галлюцинацией.       Однако шаг в её сторону сделать не получалось, ноги будто приросли к земле. Но Рената решила всё за них двоих, немного неловко пробираясь по гравию к любимой женщине.       «Боже… Её боль — моя боль. И никак иначе. Я чудовище, так ранить человека, который меня любит и которого так люблю я. Несмотря ни на что и вопреки. У неё же никого, кроме меня, никого нет…» — думала режиссёр, чувствуя некоторое облегчение от того, что правильно угадала любимую женщину и приехала именно сюда. В нужное время.       Когда их разделяло не больше двух метров, Земфира предостерегла осипшим голосом: — Ничего не говори.       Ей не хотелось выяснения отношений. Тем более сейчас, тем более здесь. Где-то наверху выразительно громыхнуло, затем ещё раз и ещё — очевидно, собирался дождь. Но обе женщины этого не замечали, поглощённые беседой, как всегда, не вслух.