Все любимые девушки Стива Роджерса

Баки не был красивым парнем. То есть, не всегда. Кому-нибудь, узнавшему его уже таким — его подружкам и его приятелям из колледжа; его знакомым в доках; даже парням из сто седьмого, что видали Баки, когда он был в плену, больным и изможденным, и все равно смазливым, словно бы назло лихой судьбе — наверное, им трудно было бы поверить. О чем говорить, если даже оскверненный облик Зимнего Солдата так полностью и не покинула былая красота. Но Стив помнит как наяву совсем иного Баки. …Стив усмехается. Проблескивает капля, срываясь из мешочка с физраствором в капельную камеру. Затем она окажется в вене больного, будет восстанавливать исчерпанные до предела силы. Сыворотка стоит сотни лекарств, конечно же — и все равно, сейчас даже усиленному ею организму требуется помощь. Стив только старается не подгонять каждую каплю взглядом. Думать о другом, не поддаваться тревоге или нетерпению. Все будет хорошо. Теперь все может быть только прекрасно. Хотя Стив все равно ужасно зол на Баки. За то что притворялся в Румынии как будто не узнал, за то что не поверил ему сразу, даже за то, что после взрыва кэрриера «Чарли», сперва вытащив из реки — бросил опять, сбежал. Это абсурдно, это глупо, правда, Стив понимает, и еще он знает, как сам он виноват во всем произошедшем. В том, что Баки Барнса, этого чертова упрямца, добряка, красавчика, так искалечили; что Баки — его Баки… …Стив закрывает глаза. Плавно разжимает сначала правый, а затем левый кулак. Ему почти что кажется, будто он слышит мерную капель лекарства. Мягко пробивается сквозь веки свет больничной лампы. Пахнет чем-то странным — химический, но не такой уж резкий, теплый запах, им все пропитано, от стен и до белья. Так вот, — думает Стив. Он зол на Баки. Он еще выскажет этому идиоту все, что собирается. Нужно немного подождать. Пока что — он расслабится, не будет торопиться. Будет вспоминать. В конце концов, он же привык так жить — все время вспоминая о прошлой жизни, каждый раз черпать в этих воспоминаниях силы для следующего дня. …Внешность у Баки на любителя. Пегги она не нравилась. И Гейб шутил, что Баки слишком «сладкий», слишком смазливый. Стив не замечал, если это и было так — Стив просто обожал его, слегка завидовал, еще гордился им — так, как гордятся братьями. Но правда состоит в том, что для него Бак, похоже, навсегда останется тем восьмилеткой, каким Стив однажды повстречал его. И правда в том, что Баки был тогда еще невзрачней Стива. «Булка» Баки Барнс. *** В детстве оба они были, бесспорно, гадкими утятами. Худой как щепка, и такой же мелкий Роджерс, вечно простуженный, неловкий и нескладный, забавно выглядел на фоне Барнса — пухлого, даже слегка щекастого, довольно рослого и до чертей нелепого приятеля. Даже улыбка Баки, куда позже ставшая на диво обаятельной, в восемь казалась диковатой, вероятно, из-за щек — как будто улыбался бурундук, набравший в рот зерна. Все только ухудшали попытки его матери одеть Баки получше, словно отглаженный костюмчик сделает беднягу чуть-чуть приличнее. Для взрослых, вероятно, и было так, а вот для детей — нет. Скованно двигающийся в своей жесткой одежде, из которой быстро вырастал, которую при том не смел испачкать или помять, одновременно неуверенный и дружелюбный, с вечно по-дурацки прилизанными волосами, Бак напоминал сынка какого-нибудь мафиози. Только семья Барнсов была знакома всем — потомки иммигрантов, как и большая часть жителей Бруклина, не больно-то богатые, те не имели никакого веса в обществе — а значит, Баки Барнс быстро стал замечательной мишенью для битья. Он подходил на эту роль даже лучше, чем Роджерс — Стив ведь был слабак и одевался плохо, его пинать не было никакой особой чести. С Барнсом оставалась иллюзия какого-никакого риска. Баки мог пожаловаться — чего, впрочем, не делал. Или мог дать сдачи — он честно пытался, но удавалось это кое-как. Неудивительно, что Баки не дружил ни с кем из класса, кроме Стива. Стиву Баки, кстати, тоже не нравился сначала, но тут уж дело было не во внешности. У Баки не было собственного мнения — а Стив предполагал, что в восемь лет пора его иметь. Так что, когда Роджерс встревал в чужой разговор с требованием не ругаться или не обзывать учителя, или когда вступался за девчонок, Баки очень часто не понимал, какого Стив влезает. «Ладно, это плохо,» — всем своим видом словно бы говорил он. — «Мне, может, тоже нравится наша мисс Мардж, и Бэсси не стоило закидывать снежками так жестоко… но ведь мисс Мардж и не узнает, а у Бэсси есть старший брат, она всегда может его позвать, да и не так уж плохо ей пришлось, она даже не разревелась. Стоило влезать?» А Стив терпеть не мог таких людей. Однажды он сказал это. И они подрались. Они подрались раз, потом другой. Это было довольно странно. Барнс не бил всерьез. То есть, он же мог бы, со Стивом справился бы даже булка-Барнс — вот только тот словно боялся Стиву повредить. И Стив внезапно понял, почему именно Баки всегда проигрывает в драках. Он был слишком добрым. Даже замахиваясь, колебался, тормозил удар. — Если ты будешь поддаваться, — сказал Стив и оттолкнул платок, которым Бак пытался остановить пошедшую у Роджерса из носа кровь (скорее уж удача Баки, чем его заслуга), — тебе придется делать так и дальше. Никто не будет тебя слушать. Может, тебе правда не стоит иметь свое мнение, а то придется драться. — Я не боюсь драться, — угрюмо огрызнулся Баки и внезапно ловко ухватил Стива за нос, зажимая его платком, — и вообще, запрокинь голову, сопляк. Баки был старше на год, и формально называть так Стива было его правом. — Ты не боишься, что тебя побьют, — гундосо объяснил Стив, — а драться всерьез дрейфишь, — потом еще подумал и добавил, просто чтобы не быть в долгу за обзывательство. — Тупица. Баки только поглубже затолкал ему в ноздри платок. Ну что же. Как-то так дружба и начинается, бывает. Вот и повелось. Прошло несколько лет. Многое поменялось: к Баки постепенно начали относиться в классе с уважением, когда его отец дал им со Стивом несколько уроков по боксу; Стиву это не особо помогло, а Баки — да. К самому Стиву сверстники утратили весь интерес тогда же. А кроме того, они взрослели, и пустые драки больше не развлекали детвору. Зато внезапно стало невероятно важно, целовался ли ты уже с какой-нибудь девчонкой. Стив и Баки разом влюбились в Минни Палмер — и вот так же, разом, были отвергнуты. Конечно же, напрасно Баки тогда придумал заявиться к общей возлюбленной вдвоем, с цветами — причем, букет Стива набирал на клумбе Гейблов тоже Бак, не менее рьяно, чем собственный — и предложить ей выбрать кого-нибудь из них. В те годы выбор был пока не очевиден. Баки, конечно, еще больше вытянулся, но это означало только то, что он напоминал теперь очень большого бурундука. Стив тоже слегка вырос, но продолжал неуловимо походить на тощего цыпленка. Так что выбор был — хотя и был ужасен. Впрочем, Минни воспитывали доброй девочкой. Она не посмеялась над воздыхателями. И даже за что-то извинилась, когда сказала, что уже выбрала Дика. Дик походил… возможно, на гориллу. По крайней мере, так заявил Барнс. Минни сказала, что это мужская красота. Им было по одиннадцать. Сердца были разбиты. Стиву заодно с Баки в первый раз пришлось признать, что никакой мужской красоты, видимо, ни одному из них не перепало, и вряд ли случится, чтобы могло еще когда-то перепасть. Впрочем, унынию они решили все-таки не поддаваться. Баки заявил, что главное это найти подход — тогда, мол, лучшие девчонки будут их. Что до самого Стива — тот уже собирался ждать свою единственную. Так и поступили. В ближайшие годы Стив ждал, а Бак искал подход. Стив перестал расти и перенес свою чертову скарлатину, заполучив попутно ревматизм и множество других таких же мерзких осложнений. Астма, начавшаяся из-за нескончаемых простуд, теперь только усиливалась. Баки слегка согнал детскую пухлость, приобрел взамен прыщи и идиотский темный пушок под носом. Он заполучил очередную младшую сестру, с которой и возился, чтобы помочь родителям — пока Дик водил Минни на романтичные свидания к Ист-Ривер; и пока Дик водил Джин на аттракционы; и даже когда, узнав о Дике с Джин, Минни решила, что будет все-таки встречаться с Баки, потому что «Баки заботливый надежный парень, уж куда там Дику!» Увы, со стороны Баки, конечно, мило смотрелся с маленькой Бекки, но из-за сестры не мог сводить подружку ни на Кони Айленд, ни к Ист-Ривер, о чем страшно жалел — он жаловался Стиву, если тот после школы заходил к Барнсам делать уроки. Роман Баки с Минни закончился довольно быстро и совсем бесславно, хотя Баки и утверждал, что наконец-то научился целоваться. Может, он не врал, но сути дела это не меняло — они оставались все теми же ужасно невезучими парнями. Впрочем, они быстро научились радоваться тому, что у них уже было, и полагаться только на себя или друг друга. Они были нищими, непопулярными, не очень-то красивыми — но были сильными, каждый по-своему. И, в общем-то — счастливыми. Годы летели, и они росли. *** — Капитан Роджерс? — голос медсестры звучит негромко, деликатно. Стив улыбается ей, открывая глаза. Иногда он думает — как они вообще могли так просчитаться? Та девушка, агент — он даже имени ее не выяснил тогда, не извинился, что невольно напугал — которую он встретил первой в новом веке. Она была одета относительно в духе сороковых, но все в ней было странным: и эти кудри — слишком длинные, чтобы она носила их распущенными на работе в его время, и ее костюм, и все ее манеры, просто ее осанка. Даже не будь матча по «радиоприемнику», так глупо неучтенного, Стив тут же заподозрил бы неладное. Однако, если бы к нему прислали просто медсестру, в чистом белом халатике, даже без старомодной кружевной наколки в волосах — о, вот тогда Щ.И.Т.у и удалось бы, вероятно, обмануть Стива на несколько минут или даже часов. Медсестры ведь… Они такие… вечные. Медсестры не меняются. Медсестры и сиделки, санитарки. У них какие-то особенные жесты — будь они энергичными, слегка циничными порой зрелыми женщинами или полными нерастраченной природной доброты робкими девушками, в которых так легко влюблялись раненные. У них особенное выражение лица, особое свечение внимательных, всегда чуть-чуть усталых глаз. А их прикосновения? Одновременно экономные и точные, и никогда — небрежные; нет ничего привычнее бойцам. Нет ничего привычнее для Роджерса, когда-то завсегдатая ближайшей городской больницы. Ничего привычнее для Стива, сына медсестры. — Да? Я не сплю, — говорит он. — Задумался, простите. — Врач отменил часть седативных, капитан. Все, как вы и хотели, — девушка, однако, продолжает говорить с ним вполголоса, похоже, на дворе давно глухая ночь. На деле, Стив хотел бы, чтобы убрали вообще все седативные — но он не спорит. — Здесь анальгетики и витамины, — информирует сестра, показывая Стиву нераспечатанные ампулы и шприц. — Еще антибиотики. Дозы трехкратно увеличены в сравнении с достаточными для обычных людей. Трех должно хватить. Стив ей кивает. Наблюдает, как она быстро и сноровисто вкалывает препараты в сменный мешочек капельницы, как меняет ампулы… — Вы из Щ.И.Т.а, да, мисс? — спрашивает он почти без интереса. — Да, — улыбается она. Стив замечает ямочки на ее мягких девичьих щеках. — Мы с вами как-то даже встречались, хотя вряд ли вы запомнили. Я, вообще-то, полевой агент. Мне много что уже приходилось делать — но вот наблюдать выздоровление кого-то, чье тело изменено сывороткой… — она с воодушевлением заглядывает в свой планшет. — Нет, был один проект, мы его вовремя раскрыли. В нем тоже усиливали бойцов особенным составом, но до результатов доктора Эрскина, например, им было, разумеется… Простите, — поймав внимательный взгляд Стива, осекается она, — наверное, вам уже надоело слушать восхищение разных ученых. Кофе не хотите? — она уже сделала все, что было необходимо, и теперь уверенно складывает обратно на тележку препараты и шприцы. — В качестве извинения? Стив медленно качает головой. И лихорадочно раздумывает, что она вколола в эту капельницу на самом деле. Потому что знает, когда встречал ее. — Я помню, где вас видел, — говорит он. — В одной из уничтоженных лабораторий ГИДРы. Девушка вся вспыхивает. Просто от удовольствия, в ней нет даже следа тревоги или напряжения. — Да, капитан, — радостно соглашается она, — вы нас еще спасли. Улыбка у нее действительно красивая. После того как Щ.И.Т. распался, большинству его специалистов внезапно стало некуда идти. Там было много слишком специфичных кадров. Кое-кто из них нашел работу в ФБР, кто-то нанялся к Старку. Лучшие. Иным, не столь удачливым, некто из бывших коллег намекнул, что мог бы поручиться, мог бы из чистой дружбы выбить одно место — в сиамском близнеце Щ.И.Т.а, опять ушедшем в тень. Не все хотели этого. Но, дезориентированные, утратившие место в жизни, превратившиеся из гордости страны в парий, готовые лишиться всего, ради чего трудились иногда десятки лет — своих исследований, обожаемой работы, достижений — они не знали, куда им еще пойти. И это стало гадким, прагматичным и очевидным выходом для них. — А я-то думал, что вы медсестра, — хмыкает он. — Что вы! — она только забавно сводит брови. — Кто бы разрешил обычной медсестре даже приблизиться к этой палате? Хотя я, конечно, давно не исполняла чьих-то поручений… ну, кроме как на боевых заданиях. — Вроде той миссии? — весело уточняет Стив. Он вспоминает ее окончательно. Действительно, она была тогда в лаборатории — в своем черном халатике, с руками, сцепленными на затылке, как и у других. Но не была на самом деле частью ГИДРы. Это позже выяснилось. Робкая лаборантка — она выглядела слишком наивной, слишком управляемой и милой, чтобы ее можно было подозревать во лжи. Но эта девочка была двойным агентом. Щ.И.Т., обороняясь, стал проникать в ГИДРу так же, как ГИДРА раньше прорастала в Щ.И.Т. Стив чувствует такое облегчение, что ему хочется смеяться. — Как вас… простите, как вас зовут? — Работа под прикрытием — страшная скука, — признается «сестра», — Симмонс. Агент Джемма Симмонс. Большая честь нормально с вами познакомиться, капитан Роджерс! — Джемма протягивает ему свою тонкую руку ученого, и Стив старается как можно бережней ответить на рукопожатие. — То есть, раньше я видела только лабораторные исследования, результаты ваших анализов, и все такое, — продолжает она восторженно и сразу же спохватывается, — простите, я опять говорю что-то не то. — Ну, — Стив чуть-чуть подмигивает ей, — я, в общем-то, привык. Вы, кажется, упоминали кофе? — Точно, — агент Симмонс смеется. — Лучше я действительно принесу кофе. Сладкий капучино? Стив хмурится, и девушка легко разгадывает причину его замешательства. — Вы здесь уже сидите почти полные сутки, сэр. Мы все отлично видели, что вы готовите в кофе-машине. Стив кивает ей. Она приносит ему кофе и болтает с ним еще чуть-чуть. Рассказывает ему, как переживали выход ГИДРы из тени Щ.И.Т.а те, кто находился в неведении до последнего, обычные агенты. Как их предавало их собственное руководство, близкие друзья, соратники, напарники, а те, кому они раньше показывали спины — стреляли в них. Как все закончилось, когда пали Трискеллион и хеликарриеры. Как уже после этого они жили, стараясь исполнять свой долг вопреки всем: правительству и собственным врагам. Как снова поднимались. Стив думает о том, сколько он пропустил, пока был занят. Девушка присаживается, грея ладони о стаканчик с кофе, на краю постели, чтобы не помешать раненому. — Вы не боитесь? — спрашивает, видя это, Стив. Агент Симмонс приподнимает брови. Потом переводит взгляд на больного. Тихо говорит: — О. Страшно было, знаете… тогда, в лаборатории. А теперь нет. Теперь это ведь просто наш пациент. Я знала человека, капитан, хорошего. Он хотел быть героем для своего сына, но его заставили делать плохие вещи. Думаю, не стоит спешить с какими-либо выводами. Никогда не стоит. Считайте, что это позиция ученого, — все с той же удивительной, нежной улыбкой говорит она. А затем делает короткое движение, как будто бы желая дотронуться до спящего на койке, с трубкой под носом и катетерами в венах, Зимнего Солдата. — Он был страшным. Очень. Но теперь кажется — это обычный человек. Красивый даже в чем-то. — Люди меняются, — скорей себе, чем Симмонс, отвечает Стив. *** Люди меняются. И Баки изменился. Стив не заметил этого. Не сразу. Но настал тот день, когда солнечный свет заливал комнату — единственную в их тесной квартирке, вовсе не роскошной, зато по средствам для двоих парней, вечно перебивающихся подработками, — солнечный свет заливал комнату, и свет этот был теплый, и уже розоватый к вечеру, и еще был немного словно бы пыльный, как всегда в Нью-Йорке, а Стив наскоро оборачивал в дешевую газету сырные сандвичи и чувствовал, как колет в боку от бега, и с не успокоившимся еще дыханием упрямо выводил песенку о сбывающихся где-то там, за радугой, мечтах… Улыбка расплывалась до ушей. Он видел свои баллы. Они с Баки уже учились в колледже. Остались позади и времена Депрессии, и все эти утраты, которые она принесла им. Стив уже окончательно отгоревал по матери. Бак, сильно разругавшийся было с отцом, который потерял прежнее место, но не пожелал и слышать, чтобы его старший пошел работать, отложив учебу, — уже неделю собирался помириться со своими. Впереди маячила лучшая жизнь, — так думал Стив тогда. Полный надежд, он наскоро сложил в пакет нехитрый ланч, стеклянную бутыль с чуть теплой содовой, сунул в карман листок с записанными результатами экзаменов, закрыл за собой дверь, не позабыв проверить запасной ключ в тайнике, и почти бегом направился в сторону доков. Ему нужно было сказать Баки, что у них вышло. У упрямца Барнса, который пропадал в порту ночами, чтобы отсыпаться потом на лекциях — а после кое-как наверстывал упущенное… У самого Стива, который проболел почти все месяцы от октября до марта, часто появлялся в аудиториях и студиях с температурой, но все же сдавал свои этюды на «отлично», и вечно упрямо пытался наскрести на книги, холст и краски. Баки позабыл за этот год о том, как волочиться за девчонками, стал хуже одеваться, питались они тоже кое-как, одно время им приходилось экономить даже на дровах и, если бы не колледж, не любимое занятие, если бы не неиссякаемый оптимизм Барнса и его ухмылка, как у бурундука, не бесконечные мечты о будущем — Стив даже сомневался, что вообще бы смог пережить зиму. Вместе они справились. Бруклин объяла сумасшедшая весна, первый год в колледже все-таки подошел к концу, и баллы у них обоих были — замечательные. А Баки даже до сих пор не знал. После экзамена он, не успев придти в себя, все с тем же странноватым, немного лунатичным выражением лица, приобретенным за несколько суток отчаянной зубрежки, бросился в доки, опасаясь не успеть к началу смены. Место у Баки было откровенно так себе — грузчика, но ничего лучше или денежнее пока получить было невозможно. Зато эта работа позволяла продержаться на плаву и платить ренту. Стив же подрабатывал в той самой газетенке, выпуском которой недавно обернул их бутерброды, карикатуристом. Как-то раз случилось устроиться помощником фотографа — Стив даже научился сносно ретушировать — и выпадало порой рисовать афиши для местного театра. Но для настоящей работы, за которую бы им всерьез платили, Стиву недоставало пока нужных связей, а Баки — опыта. Теперь же впереди маячили каникулы, можно было расслабиться слегка, поискать что-то поприличней… Стив огляделся. Поприличней. Мда. До набережной было уже близко. Склады и ангары высились по обеим сторонам почти пустынной и грязноватой улицы, а в воздухе угадывался запах мазута. Стив не так уж часто ходил к проливу — именно из-за запахов и своих легких. Это и сейчас тревожило его. Ладно, ему просто нужно успеть прежде чем поползет туман — подумал он. И улыбнулся человеку, одиноко пристроившемуся возле очередной пыльной стены в позе, достаточно удобной, чтобы стоять в ней часами: — Добрый вечер, Дороти! Дороти улыбнулся тоже: — Здравствуй, дорогой, — пропел он хрипловато. — О, да ты сегодня просто сияешь. У тебя собака выиграла на бегах? — Я не играю, ты же это знаешь. — Знаю, — Дороти мягко рассмеялся. — Ты просто ангел, дорогуша, не поверила бы, что такие парни еще бывают, если бы не видела сама. Он гибко оттолкнулся от стены и аккуратно поправил стрелку черного чулка, потом чуть подтянул резинку, приподняв подол своего синего платья. Стив залюбовался. На самом деле Дороти не был похож на проститутку. То есть, да, понятно, что для начала он даже не мог быть Дороти — и это было ясно, несмотря на яркую помаду и женскую одежду, и певучий голос, и его жеманные, плавные жесты. Но на самом деле подобные люди не были большой редкостью — уж не в этом квартале, не рядом с доками, и вообще не в Бруклине — тут всякое бывало. А Стив здесь рос, в конце концов, и он прекрасно знал, как выглядят такие женщины — или мужчины, — как они ведут себя. Если бы Дороти и впрямь был девушкой, то Баки бы сказал о нем, что это настоящая… хм… дама. Возможно, дама, правда, не поправляет чулки на людях, но это ерунда. В Дороти явно погибал артист. Все эти позы, и легкие платья — вполне приличные и всегда чистые, хотя порой поношенные, — сумочки, туфли, обязательные шляпки: Дороти умел быть красивым. Это было странно, это шокировало и смущало, и даже внушало долю отвращения, но Стив ведь был художником. Однажды он попросил Дороти позировать. Он даже наскреб на это пару долларов — толком не представляя, сколько вообще могло бы стоить время новой «модели». Денег тот не взял. Немного полистал этюды Стива, долго простоял перед эскизом своего портрета. А потом сказал: «В любое время, когда я буду свободна, сладенький. Я-то подумала, ты извращенец, а ты славный парень». Потом он осторожно улыбнулся, глядя на незаконченный портрет — как-то иначе, чем обычно, так что Стив внезапно для себя увидел, ухватил то, что так сильно цепляло в этом человеке с Уотер-стрит. Увидел его, словно тот смыл грим со своего лица. Дороти был мужчиной, разумеется. Не очень молодым, а может быть просто вечно усталым, сухощавым мужчиной с карими глубокими глазами. Очень обычным, его внешность подошла бы, если бы Стиву нужно было написать портрет простого клерка. И только глаза, глаза и пластика, и, может быть, улыбка — делали его удивительным. Почти невероятным. Очень красивым — безо всяких платьев. Хотя, конечно, платья ему шли. — Боюсь, что нет, — Стив весело поморщился, — не ангел. У меня тоже куча недостатков, ты и сама помнишь. Дороти ухмыльнулся, извлекая из своего крошечного ридикюля мятую пачку крепчайших сигарет: — Да, сахарок, я помню про твое маленькое грязное желание. Я не такая! — с этими словами он независимо и может быть, немного, совсем немного нервно, закурил. Стив уговаривал его позировать без… грима. Макияжем назвать краску Дороти у него никак не получалось. Так или иначе, но тот отказывался — и будет отказываться еще долгие месяцы, как подозревал Стив. — Я не могу настаивать, — Стив поднял руки. — Ты всегда настаиваешь, скверный мальчишка, — пожурил тот, выпуская дым. — Но не сегодня, — Стив улыбнулся. — Баки позабыл, что людям надо есть, мне лучше отнести ему обед, пока он не свалился с пирса. — Осторожней, сладенький, — Дороти, ощутив, что тема миновала, как всегда расслабился, выглядя в то же время чуть разочарованным, — сегодня ты таскаешь ему обеды на работу, завтра он таскается к какой-нибудь хористочке. Не стоит их так баловать. — О, если бы Баки смог подцепить хористку, он просто житья бы мне не дал собственным хвастовством! Впрочем, если б обеды на работу как-то помогали, я начал бы носить их каждый день, лишь бы он бросил ныть. В нытье Бак тоже мастер. — Просто удивляюсь, как это такой славный молодой парень до сих пор не заарканен. — Он тоже удивляется… — Я про тебя говорю. — Ну… — Роджерс пожал плечами. — Пока что ты единственная девушка, которой я понравился. Дороти наградил его одним из своих взглядов, которые Стив звал про себя «настоящими». — Послушай меня, дорогуша. Ты сам позволяешь людям видеть лишь то, что у тебя снаружи. А это неправильно. Взгляни на меня, ты не думаешь же, что я родилась такой, красивой и нарядной? Зачем все это, как ты полагаешь? — он обвел выразительным жестом свои худые бедра, скрытые под складками широкой юбки и плоскую грудь, удачно задрапированную поверх платья шарфом. — Э… ну… — Стив даже растерялся. — Красота внутри. Она всегда внутри. Все, что ты должен — это вытащить ее наружу, как-то обозначить ее. Мы, девушки, это умеем, — с этими словами Дороти ненавязчиво поправил свой парик. — А уж мужчине вообще проще простого. — Да? — промычал Стив. — Мужская красота видна без мишуры. И я, сладенький, не о мышцах говорю, поверь мне. У твоего Баки мускулы ничего себе — а толку? Вы с ним два растяпы. — У Баки мускулы? — Стив даже фыркнул. — Он просто жирняга. — Оу? — удивился Дороти. — А выглядит… неважно. Надеюсь, что ты понял мою мысль. Потом он вдруг выронил сигарету наземь и медленно, казалось, даже как-то трепетно затушил ее носком туфли, изящно выставляя ногу в черном чулке вперед. Стив оглянулся. Близился закат, а это значило, что завсегдатаи нескольких заведений, спрятанных то тут, то там в этих кварталах, начали подтягиваться к излюбленным местам. — Похоже, мне пора, — заметил Стив, нечаянно перехватив оценивающий взгляд одного из них на Дороти. Тот вновь откинулся на стену своего ангара: — Ну, было приятно тебя увидеть, дорогуша. В эту секунду Стиву показалось, всего-то на мгновение, что перед ним стоит грустная женщина лет тридцати. Красивая. Загадочная. Он отступил назад, кивнул и пошел дальше. Что-то все-таки было в этом. В «красоте внутри». На берегу стоял непрекращающийся гвалт, было чертовски сыро, грязно, воняло тухлой рыбой, гнилым деревом, разлитым недалеко мазутом и еще какой-то дрянью, орал начальник смены и сновали взад и вперед чумазые потные злые мужики. — Держи! — Майна! Я сказал «майна», Вельо, чтоб тебе!.. — Поберегись! — Живее, шевелитесь, скоты ленивые! — Забили! Следующий давай! — Эй, парень, эй, не спи! Стива пихнули, дернули, толкнули, отодвинули (довольно вежливо и аккуратно), в него врезались, едва не сбили с ног, едва не задавили… приподняли и переставили так, чтобы не мешался. Он опять попробовал прорваться чуть поближе, злясь и поднимаясь на цыпочки, пытаясь отыскать среди рабочих Баки. — Ты что здесь забыл? А, мистер? Тебя спрашиваю! — А… я ищу Барнса, сэр. — А что, проблемы с ним? Он что-то натворил? Мистер, если хоть кто-то из моих парней опять подрался, так вы скажите, он у меня вылетит сейчас же! В Гувервилле хватит людей на место каждого из них! — мужчине приходилось перекрикивать моторы барж, крики людей и гомон чаек. — Мистер, вас, видно, прислали из конторы… — Я друг Баки Барнса! — заорал Стив. — С ним все в полном порядке! Мне просто нужно с ним поговорить! — Чего? — Я его друг! —…Поберегись!!! — Тогда какого черта ты тут отвлекаешь меня от дела, сопляк чертов? Хэнк! Хэнк! Где черти носят Барнса?! — Бакс? — Барнс! — Ну, Бакс! Он кофе носит, босс! — Тащи к нему этого доходягу! И пригляди, чтоб его не зашибли тут. Я не хочу, чтобы было как с Лазло! — Да все будет нормально! Слушай сюда, парень! Хватай свой зад покрепче и тащи за мной! Стив поскользнулся на вонявшем рыбой склизком пятне и вляпался в мазут. Запнулся о мешок, потом о ящик, потом почувствовал легкое колотье в ботинке и, подняв ногу, обнаружил, что наступил на торчащий из какого-то обломка доски гвоздь и только чудом не прошил ступню вместе с подметкой. Отодрал доску и вновь споткнулся. Его подвинули, пихнули, оттащили за шиворот, тут же опять пихнули, затем кто-то всучил ему мешок, пахнущий кофе — и сейчас же отнял, не дожидаясь, пока Роджерс свалится под тяжестью. Потом Хэнк заорал: — Бакс! Сколько вообще это терпеть?! К тебе опять девчонка! Дружный хохот, раздавшийся слева от Стива, кажется, едва ему не стоил целостности одной из барабанных перепонок. — Блондинка, Бакс! — тут же подхватил кто-то. Кто-то другой сунул здоровый нос к пакету Стива: — Да она не просто так, Бакс, она с обедом! — У нас тут твоя миссис, Бакс! — Хватит отлынивать! Давайте, за работу! Бакс! — Хэнк внезапно перестал орать, хотя не сбавил тон, глядя поверх головы Стива. — Я провожатым ни к кому не нанимался, парень, понял? Стив попытался обернуться туда, где, судя по взгляду бригадира, появился друг: — Баки, я из-за баллов… — Хэнк, это мой сосед, наверное, случилось что-то, я с ним поговорю, все утрясем… — Хоть в десны его целуй, но чтобы мне сегодня его тощая задница больше не маячила перед глазами, понял? — Ладно, ладно, мы просто отойдем… — Работу только мне не запори! — Да у меня сегодня уже и смена вот-вот кончится. — Бакс! Я чего-то не пойму. Ты что, уже не хочешь свои шесть долларов? — Хочу. — Хочешь? — Хочу! — Чтобы работа была сделана, ты понял?! — Я все понял! — А я пошел домой. — И это понял. — И чтобы… — Ладно, босс! Я присмотрю. Баки Стив разглядеть не мог. Возможно, оттого, что еще на словах «я с ним поговорю» Стива притиснуло чьей-то сильной рукой к крепкому боку. На словах «все утрясем» ему, действительно, устроили легкую дружескую встряску, а потом еще и долго трепали пятерней по волосам. От мельтешения и встрясок голова уже всерьез кружилась. Когда Хэнк отошел, Стив кое-как вздохнул: — Бак, ты решил, что лучше придушить меня? — Что? — не расслышал друг. Стив попытался вздохнуть вновь. От Баки несло портом, мазутом, кофе, табаком. Больше всего от Баки несло потом. К счастью, именно в этот момент, когда Стив уже почти решил, что блеванет, Бак отпустил его. — Здесь ни черта не будет слышно, Стиви! Отойдем в сторонку. Давай за мной, но только осторожно. Здесь с непривычки сам черт ногу сломит. Стив проморгался. Перед ним широкой спиной в некогда белой майке и с огромным мешком кофе, легко вскинутым на одно плечо, маячил Баки Барнс. Стив тихо сказал: — О. И поскользнулся на гнилой веревке. *** Они устроились возле старого дока, разложив на бочке наскоро приготовленный Стивом обед. На бутерброды Роджерс смотреть пока не мог, зато мгновенно проглотивший собственную порцию Бак явно против воли нет-нет, да и бросал косые взгляды в сторону его газеты с сандвичами. Стив про себя вздохнул: уговорить друга доесть вместо себя он не сумеет, такое не работало со старших классов, но и видеть эти голодные глаза было не очень-то легко. Так что пришлось осматривать всего прочего Баки. И стоило сказать, тот выглядел… шикарно. Лето было пока еще довольно далеко, но, вероятно, разогревшийся во время разгрузки баржи Бак так и остался в одних лишь брюках и нательной майке, даже сбросил лямки подтяжек с плеч. Правда, оставил кепку на голове, теперь из-под нее задорно выбивалась слегка вьющаяся челка. И еще он больше не был ни булкой, ни бурундуком. Голодная зима, тяжелая работа: Баки одновременно сильно похудел и раздался в плечах, а на руках его теперь бугрились мускулы, самые настоящие — похоже, прав был Дороти. — Ну надо же, — сказал Стив, — когда ты успел-то. Баки хмыкнул, самодовольно и смущенно одновременно: — Это все уголь. С самых первых заморозков только и делал, что махал лопатой. Потом табак, целая прорва ящиков, потом какие-то железки для завода. А теперь вот кофе. Сначала, правда, приходилось нелегко — видел бы ты только, как парни меня шпыняли, когда я пришел. Стив вообще-то видел. Не сами шпыняния. Но помнил, что, заполучив местечко в доках, вскоре Бак начал приходить домой и в колледж то в синяках, то просто мрачный, а несколько раз и вовсе надравшись в хлам. Потом все улеглось, а Стив так и не смог выяснить, что это такое было. Но теперь понятно. — По-моему, они и сейчас ржут как кони. — Да нет, тут так заведено со всеми. Это ничего. Ладно. Ты же не зря тащился сюда, верно? Что случилось, Роджерс? Стив не ответил, сдвинув брови, все еще подробно рассматривая и запоминая новоприобретенный мышечный рельеф приятеля. — Надо тебя нарисовать, — серьезно сказал он. Он не особенно понимал даже, для чего это ему — но Стива вдруг встревожило, как долго он не приглядывался к Баки. Заметил, что друг отощал от их недоедания, конечно — тогда, под Рождество еще, — но совершенно не увидел, как тот окреп затем. Даже не догадался, что у Баки снова есть девушка, причем, возможно даже, не одна — его друзья смеялись… Что Баки теперь даже улыбается иначе — у него внезапно не так заметны эти бурундучьи зубы, но зато, оказывается, есть озорные ямочки на подбородке и правой щеке. Да девушки в восторге должны быть! — Зачем? — не понял друг. Стив вспомнил, что сказал — и наконец отвел глаза, неловко усмехаясь: — Ну, может быть, сделаю для какой-нибудь из фабрик серию производственных плакатов — как тебе идея? — и он указал за спину сидящего на ящике Баки, туда, где на покрытой ржавыми потеками стене висел желтый от времени плакат: «Ты здорово поможешь дяде Сэму, соблюдая безопасность на работе!» Баки скривился: — Нет уж. Лучше, знаешь, эти афишки с девушками, те, где они вечно теряют трусики, — он подмигнул и пришла очередь Стива кривиться: — Эй, ну ты, пошляк! Баки довольно рассмеялся: — Да, когда тебе придет такой заказ, я этого не пропущу, не сомневайся. Стив в ответ лишь фыркнул. Здесь, среди рабочих, Бак выглядел как будто незнакомым. Он вел себя грубей — совсем немного, но все-таки — иначе двигался и заполнял собой пространство. Даже пах иначе. Стив налил им обоим содовой в жестяные стаканчики, думая о своем. Ему вообще-то нравилось, как пахнет Баки. Даже когда тот был пьян или еще не сполоснулся после смены, как сейчас. Стив со своей чувствительностью к запахам не выносил многие, но любил, когда Баки врывался в дом с мороза или из-под палящих лучей солнца, принося на себе аромат снега или раскаленных мостовых, липнущие на кожу. Стив даже знал, почему так внимателен к этому: Баки… он пах здоровьем. От самого Стива разило чем-то едким, и особенно когда он в очередной раз валялся в лихорадке. Так пахло и от многих других людей, у Стива порой просто кружилась голова от этого, чаще всего в трамваях и метро. Но запах Баки — сильный и какой-то сложный — он вовсе не был резким. Стиву даже нравилось, когда Бак по нелепой детской привычке обнимал его за плечи, слишком небрежно, как-то по-медвежьи. Стиву бы стоило, наверное, чуть больше возмущаться, потому что он все же был ровесником Баки, хотя и ниже ростом, и нечего с ним обходиться покровительственно. Только не хотелось. Под боком этого толстяка… бывшего толстяка — было, как и в детстве, неудобно, но все равно уютно. —…говорит, если повезет, к зиме меня возьмут на место бригадира. Стив? Роджерс, о чем задумался? — Прости, я… Ни о чем. Так что ты говорил? — Я говорил, не бросить ли мне колледж. Здесь местечко хлебное и перспективы есть… — Ты хочешь бросить колледж?! — Эй, ты чего завелся? — Да какого!.. Бак, я не понимаю. Ты же хотел этого? Твой… мистер Барнс хотел этого, вся твоя семья хотела этого. Даже моя мама мечтала, что однажды мы будем учиться. Нам так повезло с бесплатным обучением, а теперь ты просто хочешь все бросить? — О, господи, Стиви, ты говоришь как мой отец. — И что в этом такого? — Я не тяну, понятно? — Что? — Давай, выкладывай, что там с нашими баллами! Я знаю наперед. Ты прошел, Стив. Я — нет. Уверен, так и есть. Флемминг меня не любит, да и… какая разница. Мне явно не хватает мозгов для всего этого. И если я даже сумею пересдать сейчас, если мне даже и позволят… то я просто засыплюсь второй раз, а если нет — значит, на следующий год Сейчас или потом… Да, мой старик хотел, чтобы я выучился, стал механиком, и не хотел, чтобы я просто шел работать, хотя тогда я сумел бы ему помочь — но, эй, в конце концов, здесь хоть нормально платят… — Баки, ты прошел! — Чего? Стив посмотрел на него, совершенно сбитый с толку. Девушки на афишах. Ну конечно же, именно это Баки и интересовало. Роджерс — идиот. Бледного Баки, толком не поспавшего и нескольких часов. Зубрившего, как проклятый, неделями, как проклятый работавшего здесь, в этих доках. Зубы заговаривал. — Бак, ты прошел. Серьезно. Смотри, вот твои баллы, — Стив суетливо выхватил листок. — И математика твоего Флемминга в порядке. Барнс, ты болван. Мы оба прошли! Оба! Баки схватился за голову: — Черт… Нет, что, серьезно? А чего тогда ты?.. — Что?! — Да ты видел бы себя! Пришел сюда, впервые за полгода, в белой рубашечке, оделся как на похороны, сандвичи притащил, а на самом лица нет. Блеешь про баллы при парнях, а спрашиваю, что случилось — мнешься… Я и решил… — И что ты решил? Может быть, это я не сдал? — Ты-то? Ты что, смеешься, Роджерс? На тебя профессура молится! Баки нервно смеялся, запуская пальцы в свои встрепанные волосы, роняя кепку и не замечая этого. — Вот черт же!.. — Ты идиот, Барнс, — фыркнул Стив, — давай, пошли домой! Можешь сказать своему Хэнку, что уходишь и что в гробу видал эти его шесть долларов — а у тебя будет нормальная работа. Баки, все еще вздрагивая от смеха голыми плечами, внезапно покачал головой. — Нет, это пока рано. Только представь, сколько мне искать место даже в захудалой ремонтной мастерской. И сколько поначалу будут платить. Нет, я пока останусь. — Но… — Не бузи, Стив. Я сказал «пока». Встретил одного парня, он говорит, что на заводы Старка берут не по рекомендациям, а так, судят по знаниям. Можно пройти экзамен, и это посерьезнее будет, чем Флемминг, но… — Баки самодовольно прижал палец к своему виску, — оказывается, здесь все-таки что-то да есть! — Ну да, страшила, — фыркнул Стив, — мозги у тебя есть. Хотя поверить трудно, это правда. Они еще немного посмеялись. Солнце почти село. Стив все же поел, смог запихнуть в себя почти полсандвича. Победа по его меркам. — Стив, — сказал задумчиво Баки, глядя в сторону пирса и сновавших там грузчиков, — не говори парням, что я учусь. Здесь не поймут. Ребята — половина даже жилья своего не имеют, и они считают, я вроде них. Лишних вопросов не задают, но… здесь вообще не задают лишних вопросов, кто ты и откуда, — он глубоко вздохнул. — Думаешь, почему по тебе так проехались, а «миссис»? Ты же пришел, чистенький, аккуратный, в новенькой рубашке. Я-то знаю, что у тебя она со школы, да что надеваешь ты ее по особым праздникам… но здесь таких не любят. И вообще, — добавил он, подумав, — не приходи больше, пожалуй. Сам видишь же, как тут. Стив, чуть помявшись, нехотя кивнул. — Эй, — Баки резко сел и чуть прищурился, а потом обвиняюще ткнул пальцем в друга, — эй, у тебя в груди уже свистит! — Угу, — промычал Стив, вдыхая с осторожностью. Морской туман, вонючий и соленый, медленно поднимался от воды. — Так, Стиви, я сейчас. Сиди, дыши, я быстро, попрошу кое-кого меня прикрыть, а потом дунем домой к твоим лекарствам. — Подожди, я сам могу дойти… — Да черта с два! — А те твои шесть долларов? Баки остановился и вгляделся в сутолоку на пирсе: — Да они все уже сгрузили без меня, а Хэнк-то и просил только немного присмотреть за этим. Не переживай. Нормально будет все с нашей шестеркой. *** Стив помнил потом, как они шли домой. В тумане, с легкомысленной трескотней Баки где-то там над ухом Стива, с его пиджаком, накинутым Стиву на плечи и тяжелой рукой Баки поверх этого пиджака. Дороти не было уже на его месте. Дома Баки быстро свалился спать и захрапел, едва коснувшись головой подушки. Стив не мог заснуть. В конце концов, он встал и зажег тусклую лампу, стоящую на маленьком трюмо, оставшемся от прежних жильцов их квартиры. Глянул в мутное зеркало. Расстроенно вздохнул. Он был почти таким же, как и в школе. Тут были поросшие светлым пушком тощие ноги, глупо торчащие из широких трусов. Тонкие слабые руки и впалая грудь, на которой можно было стирать белье — так выпирали ребра. Худая шея, будто у цыпленка. Слишком серьезные глаза. Слишком пухлые губы — слишком сурово сжатые, к тому же. И если там была какая-нибудь красота, внутри этого пугала, то Стив не представлял, как ему нужно вывернуться наизнанку, чтобы она наконец-то стала видна снаружи. Налюбовавшись на себя, Роджерс вздохнул опять — после чего вернулся в постель, прихватив заодно свой альбом и уголь. Наскоро набросал на новом листе баржи и пирс, и темные фигуры рабочих, согнутых под тяжестью мешков. А потом вырисовал Баки между ними — сильного, прямого, в лихо сдвинутой на бок кепке, и с этой его словно бы заговорщицкой улыбкой, от которой хочется верить, что все будет хорошо. *** — Баки! Привет. Баки открыл глаза. — Ты как, приятель? Друг тоскливо морщится — болезненная полудетская гримаса, и ничего общего с его прежней забавной мимикой. — Ты говорил, что-то вспомнил, вроде бы? — Помню. Какого-то упрямого задохлика, — а вот глаза у него почти прежние. Стив облегченно ухмыляется: — О, это явно я. Тот опять морщится, словно его приводит в раздражение оптимизм Роджерса: — Не слишком-то похож. Стив поднимает брови: — Ну знаешь, ты тоже больше не тот щекастый бурундук, которого я помню с младшей школы. Это ничего, Бак. Люди меняются. Ты как хоть? Баки смотрит на него — долго, устало и немного недоумевающе. Потом он закрывает глаза снова. — Я постоянно хочу спать… Роджерс кивает, пряча разочарование: — Тони тебя помял. Понятно, тебе нужно отдохнуть. Давай, дружище, спи. А я побуду рядом. Сейчас, когда уже возможно не бежать, Баки хочется теребить, расспрашивать, заглядывать в глаза ему. Коснуться и обнять, сгрести его в охапку, так, как, бывало, делал и сам Барнс, как это Стив с ним делал, когда обогнал Баки в росте и длине рук. Больше не отпускать. Впрочем, это не важно. Можно потерпеть. Еще совсем недавно он и мечтать не мог, что вообще увидится с Баки когда-нибудь. Но вот оно сбылось. Так что Роджерс сидит теперь и смотрит на него — осунувшегося, опять слегка заросшего, избитого… такого же красавчика как раньше, живучего, непотопляемого парня Баки Барнса. Стив отпивает свой остывший кофе. Смотрит, как спит друг. И успокаивается. Плевать на томограмму, возможные провалы в памяти, протез… правда, плевать. Вместе они сумеют справиться. Так, как справлялись раньше. Теперь все будет хорошо. Стив просто это знает.