Дива. Воспоминание
16 августа 2020 г., 22:10
«- Где ты, Джон? — В мыслях, где же ещё. — Вспоминаешь первую нашу встречу? Как обычно? — Да. Ты долго ещё, Касс? — Только после тебя»
— Кассион… — Я проснулся с его именем на губах, когда солнце стояло в зените. Яркий свет стал мне непривычен. В последние дни я передвигался ночью. Времена нынче не располагают к дневным прогулкам. Я протянул руку к золотому лучу, пробивающемуся сквозь доски в полуподвальное помещение. Почему можно потрогать день, ощутить его тепло, но нельзя прикоснуться к ночи? Всё что связано с тьмой зыбкое, рожденное шелковистым, чтобы ускользать. Меня угнетала пустота в руках, которую я ничем не могу заполнить, ни орудием, ни оружием. Сегодня в городе было тихо, редкие приятные минуты. В таком виде как сейчас любое место смотрится неприветливо. Но разрушенная войной Вена — словно обломок металла, воткнутый прямо в сердце. Величие королей, запечатлённое в камне, поравняли с землёй. В начале столетия люди изобрели несколько новых способов убивать и теперь наслаждаются неизведанным ощущением, которое вскоре приестся. Хотя здесь я могу ошибаться. Покорение неба привело в восторг даже меня. Сотни лет разговоров и вот наконец-то Икар отрастил настоящие крылья вместо ненадежного пуха. Когда по белесому, словно покрытому инеем небу пролетают, ревя моторами металлические несуразицы, мне кажется, что я сошел с ума. А вид дирижабля на горизонте заставляет моё нутро трепетать то ли от страха, то ли от восторга. Здание оперного театра выстояло после трех бомбардировок. Частично. Двери и окна по всему периметру заколочены досками. На площадке перед входом рассыпаны мраморные осколки. Я не хочу поднимать голову и смотреть наверх, я не хочу видеть этой разрухи. Нырнув в переулок, перелез через гору мусора, в котором поверх друг друга громоздились доски, какие-то мешки с камнями, железо. Подол плаща приходилось держать в левой руке, чтобы не зацепиться за острую корягу, пропахать ей по коже или подкладке. Задний двор спрятан за торцами домов, завален таким же мусором, обломками, кирпичами. У двери черного хода расчищено. Как это приятно, когда тебя ждут. Поднявшись по ступеням, я оказался на площадке, где предоставлялся выбор: вернуться назад, свернуть влево в коридор с дюжиной дверей, ведущими в индивидуальные гримерки или подняться еще выше. Здесь непривычно тихо. Оказавшись в одной из веток фойе, я увидел приоткрытую дверь, ведущую в ложу. Присутствующих внутри как всегда скрывала черная бархатная ткань. Нырнув вовнутрь, я оказался в той самой маленькой комнатушке с балконом, выходящим на сцену. Здесь тоже тихо, но я знаю, чувствую — он ждёт меня. Отсюда открывается превосходный вид на дыру, образовавшуюся в потолке и потянувшую часть противоположной стены вниз. Как будто кто-то проделал пальцем отверстие в шоколадном домике, обрушив угол. Когда заходящее солнце скрывали плотные тучи, всё казалось целым, затаившимся, будто перед представлением. Как только сквозь плотную серую массу пробивался робкий алый луч — иллюзия разрушалась, выпячивая на обозрение результат работы войны. Подойдя к ограждению балкона, я провел рукой по когда-то гладкой поверхности. Пальцы наткнулись на крупные обломки чего-то, что еще недавно было частью шикарной отделки. Взяв увесистый кусок, швырнул его на сцену. Звук удара о деревянные доски быстро утих. Вместе с целостностью здания разрушили и акустику. — Почему вы не положите конец этому? — Я повернулся к нему. Оставив руки покоиться на подлокотниках кресла, Кассион сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Он даже не сфокусировал взгляд на мне. — Пусть дети играют, так они познают мир. К тому же война всегда была лучшим способом урегулирования числа населения. Нам с двумя миллиардами уже не тягаться. Он был одинаково прекрасен, как в меланхоличных раздумьях, так и в наслаждении музыкой. Даже в простой белой рубашке без кружев и в таких же простых черных современных брюках. Черты лица, цвет глаз, длина волос остались прежними. Я уверен, девушки, завидев его, замирали, прикладывая руку к сердцу, как и много веков до этого. — Эта война коснулась всех, — сказал я, опустившись на своё место справа от него. На Своё Место. — Да, и нас в том числе. Может случиться так, что из охотника ты станешь нашим стражем. — Твои дети… — Мои дети, — повторил он. — Они боятся. Они осознали, что на самом деле не бессмертны. То, что я говорил им много раз. Мы долго живем, мы можем восстанавливаться с ужасающей людей скоростью, самые способные из нас восстановят свою форму из капли крови, но таких единицы. Остальные могут пережить пулеметную очередь, но не разрывной снаряд или противопехотную мину. Разве что при удачном стечении обстоятельств. Ничего из указанного мной не дает стопроцентной гарантии, как серебро, но и те шестьдесят или восемьдесят, или я не знаю, сколько там процентов — это тоже много. Гореть заживо очень неприятно. — Так, возможно, восемь лет уже достаточно? — Когда они сами осознают это — будет более чем достаточно. Мира больше не будет. Они теперь как вкусившие кровь дети. Представляешь себе два миллиарда новорождённых вампиров? От его слов по спине действительно побежали мурашки. Не просто новорожденных вампиров, а кровожадных убийц из самых потаенных глубин человеческих душ. Они будут продолжать прятаться за высокими идеалами, за словами о чести, о Боге, о необходимости. Я понял, что Касс может оказаться прав: если вопрос станет так — то я встану на их сторону. — Джон, но ты ведь не за этим сюда пришёл, верно? — Нет, конечно. — Улыбка настойчиво растягивала мои губы. — Тебя давно не было. Я думал о тебе. — А вот этого мне сейчас не надо. — Помнишь своё обещание? — Какое именно? — Наконец-то он повернулся ко мне. Взгляд вампира говорил, что он помнит все данные мне обещания. — Ты сказал: «Однажды я возьму тебя прямо в ложе, пока люди будут слушать мою дочь». — Здесь сейчас нет никого, кроме нас и крыс под полами. — Но мы ведь помним, как это было. — Помним, Джон. Я помню каждый день. Поднявшись, он указал рукой на ограждение балкона. Я встал там, лицом к нему. Прикосновения пальцев к моей щеке, как и ранее, не соответствовали силе скрывающейся в этом существе. Он провёл по моей скуле назад, убирая волосы с плеча. А затем он резко перешёл от ласк к действиям, уронив руки вниз, чтобы расстегнуть ремень на моих джинсах и пуговицы. Вместо своих привычных действий — стягивания с меня штанов, вампир попытался проскользнуть пальцами за пояс моих трусов. Только быстрая реакция, отточенная годами, позволила перехватить его запястье, прежде чем кожа Касса соприкоснулась с головкой моего серебряного члена. — Нет, Касс не смей! — Я толкнул его назад и к собственному удивлению повалил в крайнее левое кресло. — Что? — Замер, когда увидел его глаза. Красный отблеск был едва заметен. Он долго молча рассматривал меня этими глазами, в которых едва теплилась жизнь. Взгляд заставлял озноб катиться по моей спине, и не единожды, а волнами, как промозглый зимний ветер. — Что, Касс? — повторил я шёпотом. Он расскажет, я уверен. — Мои дети. Осталось всего двое. Я чувствовал, как умирает каждый из них и умирал вместе с ними. Я устал, Джон. Сделай это. Помнишь своё обещание? Чёрт побери, конечно я помнил. И это было его обещание! Он сказал, что позволит превратить своё тело в пепел. Но не сейчас и не здесь! Оттолкнув его плечи обеими руками, прижал их к спинке кресла. Смотрел на него, надеясь, что он всё поймёт без слов. Отпустив вампира, медленно сполз вниз, фактически став перед ним на колени. Настала моя очередь расстёгивать его брюки и стаскивать их вниз. — Что ты делаешь? По его прикосновению, тону слов и взгляду было понятно — мои намерения для Кассиона прозрачны как алмаз. Так какого чёрта спрашивать? — То, зачем пришел. В следующий раз я вернусь в мирное время. И если ты захочешь — выполню своё обещание. Закончив свою пафосную речь, я обхватил головку его члена губами, думая о том, какой же я всё-таки идиот. Пальцы вампира перебирали мои волосы. Через минуту, я понял, что он продолжает перебирать свои мысли тоже. — Касс, — я потянулся вверх, впиваясь коротким сухим поцелуем в его губы, после чего продолжил говорить: — от меня несет серебром. Вампиры чуют его, все чуют, — шептал ему прямо на ухо. Закрыл его глаза ладонью. — Но сейчас им не до нас. Мы здесь, в толпе и одновременно одни. Люди заворожены действом на сцене, артисты упиваются восторгом и восхищением. А мы здесь одни и никто нас не видит, никто не знает, что я… Что? — Ты принадлежишь мне, Джон. Он вошел в меня, держа на руках, будто я весил восемьдесят грамм, а не восемьдесят кило. Целовал подбородок. Касс никогда не целовал мою шею, разве что в первую нашу встречу. Тогда всё было иначе. Тогда я не принадлежал кому-либо, я даже себе не особо был нужен. — И нас никто не увидит. — Пусть смотрят. Я добился от него того, чего хотел. Вампир поставил меня лицом к парапету и вновь вошел, одновременно положив обе руки на талию. Я был заполнен его чувствами и вместе с тем, изменял Кассиону с его же образом из прошлого. С тем властным, самоуверенным, довольным своим опытом, способным удовлетворить такого глупого мальчишку. Мыслями я был там, в наполненном людьми зале, в запахе тающих свечей, токсичной косметики, декораций из живых цветов. Я почти слышал голос оперной дивы разливающий и плывущий в тишине немого наслаждения. Стискивал зубы, чтобы не издать ни единого звука. Ведь нас не должны видеть. Глупость, такая наивная. Ведь мне, по сути нечего переживать, я затеряюсь среди людей, а вот Кассиона знают все. И всё равно, мне был ужасно стыдно. Поэтому, я позволял ему исполнить свою угрозу-обещание с опозданием на пару десятков лет. Он брал меня в Венской опере на балконе, прекрасно обозримом с любой точки. Это мысль взволновала меня настолько, что я кончил. А вот это уже взволновало Касса. Не успев толком выдохнуть, он сгреб меня в охапку, как самое ценное имущество, прижался грудью к моей спине. Неподвижность даётся мне тяжело, хотелось повалится в мягкое кресло. Прошла целая вечность до того, как Кассион исполнил моё невысказанное желание. Его будто вовсе нет здесь, словно сама тьма держала меня в руках. Прошли те времена, когда я стыдился этого, по юности, по глупости. Всё сводится к двум вариантам: принимать или нет. Я принимаю, я отдаюсь, я люблю. Сейчас его красные глаза стали ярче. Но пусть не надеется, что одного раза мне будет достаточно.
