Hemlock Grove

— Эта сука напоминает мне зыбучий песок, — морщась от сигаретного дыма, который же сам и выпустил, говорит Руманчек. — Ты завяз в ней по уши, хотя связался с ней случайно. — Заткнись, Питер, — хмыкает Роман Годфри, притормаживая у дома своей кузины Литы. — Ты и сам — сраная случайность. — Но я — хотя бы приятная, — скалится цыган. — Ты так любишь обольщаться, дружище, — скалится в ответ и Роман. На самом деле, он без ума от Питера — был. В своей особенной манере, Роман увлекается людьми даже сильнее, чем наркотиками — а в наркотиках он знает толк уже давно. Руманчек — длинноволосый цыган со своими темными тайнами и с бездонными глазами ночного волка, стал для него откровением в свое время. Честно говоря, Роман даже ревновал свою кузину Литу к новому другу — Лита была его белокурым ангелом и всегда получала все, что только пожелает, но тот факт, что она пожелала Питера, Роману не давал покоя какое-то время. Он жаждал сам постигать цыганские тайны, а не ждать, когда Руманчек нагуляется с его кузиной и снизойдет до него: Роман не привык играть вторую скрипку… А потом появилась Клэри. Клэри Фрэй была хорошей девочкой днем, а по ночам оборачивалась темной загадочной птицей, расправляющей свои крылья в самых злачных местах — в тех самых, где Романа привечали и знали, как своего. И там, в этих злачных местах, она смеялась ему в лицо, называя мальчишкой и превосходя его в пороках. Порой они схлестывались, как лед и пламень, пытаясь уничтожить друг друга и пытаясь друг друга превзойти, но вновь и вновь выходили к рассвету рука об руку: Роман и Клэри друг друга стоили… — Заедем за Клэри, — Лита садится в машину, принося с собой аромат земляники и яблока. Ее белокурые волосы уложены небрежно и идеально одновременно, и Роман откровенно посмеивается от того, как млеет Питер от того, насколько Лита идеальна. Клэри пахнет корицей и пламенем — рыжая и восхитительно покорная до поры, до времени. Она садится в машину и улыбается — Роман ловит ее хитрый взгляд в зеркале заднего вида. Так уж повелось — Лита всегда сидит рядом с ним, а Руманчек и Клэри сидят позади. Клэри знает, что Руманчек ее не любит, и потому всегда ненавязчиво касается его то локтем, то коленом — когда цыган картинно морщится, она усмехается Роману в зеркало и заговорщицки подмигивает. Она — как зыбучий песок, Питер прав. Затягивает и не опускает. — Ты разве не из правильных? — спросил ее Роман, когда они впервые столкнулись у дилера. — А тебе разве не наплевать? — вскинула тогда бровь Фрэй, и он лишь пожал плечами в ответ. — Она доведет тебя до дерьма, — ворчливо твердил ему Руманчек уже не первую неделю. — Но мне нравится дерьмо, дружище, — смеялся Роман в ответ. — Стал бы я иначе водиться с тобой? — Вечно ты передергиваешь, тупой богатенький маменькин сынок, — сплевывал Питер себе под ноги раздраженно. — Пытаешься уязвить меня мамулей? Грязный приемчик, Пит. Мне нравится. Продолжай в том же духе. — Я серьезно, Роман. Все заходит слишком далеко. Эти шрамы на твоих запястьях, откуда они? И сколько новых шрамов скрывает твой пижонский костюмчик? — Шрамы я теперь люблю так же сильно, как и дерьмо, Пит. Расслабься. У меня все отлично, так что сосредоточься на себе и на том, что папаша Литы хочет отстрелить твои цыганские яйца. Он очень ревностно относится к Лите и его беспокоит, что наша малышка якшается с отребьем, живущим в трейлере… Питера можно отвлечь беспечной болтовней на какое-то время, но Питер всегда зрит в корень. Шрамы и вправду есть — и Роман постепенно впадает в зависимость не только от Клэри, но и от той боли, что она так искусно дарит ему. Боль — это наслаждение, наивысшая точка их безумного единства. Клэри Фрэй прячет небольшое лезвие прямо на своем теле — и она режет его долгими влажными ночами, разбавляя боль поцелуями и наркотиками, дешевым виски и старым ромом, сигаретным дымом и соблазнительным шепотом, твердящим Роману: «зови меня Лилит этой ночью, малыш». И Роман зовет ее так, как она пожелает, все глубже увязая в зыбучем песке, который так нравится ему и так пугает цыгана Руманчека. То, что Клэри Фрэй страдает раздвоением личности и время от времени проходит лечение в закрытой клинике, выплывает наружу тогда, когда уже слишком поздно бить тревогу: Роман Годфри получает передозировку и едва не отправляется из-за этого и из-за многочисленных воспалившихся ран по всему телу на тот свет. Он проводит в коме несколько дней, а когда приходит в себя, то у его постели сидит мрачный Руманчек с еще более сальными, чем обычно, волосами, и нервно улыбается. — Черт, я думал, ты уже не очнешься. — Даже не надейся, Пит, — хрипит Роман натужно. — Есть вода? Моя глотка будто пустыня… Клэри в порядке? — Клэри в психушке, — многозначительно отвечает Руманчек. — Она чокнутая, кроме шуток. У нее диагноз, понимаешь? Две личности, и одна из них довела тебя до передоза. — Лилит, — усмехается Роман пересохшими губами. — Это Лилит. — Что? — переспрашивает Питер. — Ты долбонулся окончательно, да? — Позвони моей матери, Пит. Я хочу уйти отсюда. И я хочу знать, где Клэри и как мне ее увидеть. — Я тебе что, мальчик на побегушках? — Нет, Пит, ты мой сраный лучший друг, — невозмутимо отвечает Роман. — А Клэри и Лилит — две любви всей моей жизни. Они нужны мне. Обе. — Ты хочешь еще один передоз? Я не понимаю тебя… Роман Годфри хочет еще тысячу и один передоз, если это гарантирует ему Клэри Фрэй и ее демоническую усмешку — ту самую, которая предназначалась лишь ему; ту самую, что могла подарить лишь та, что звала себя Лилит ночью, а днем сидела на заднем сидении и нарочно пихала локтем недовольного Руманчека. У психов, наверное, свой взгляд на любовь — так твердил Роману Питер. Но Роману, черт побери, психом быть было комфортно. Особенно тогда, когда Клэри Фрэй была рядом.