Затерянные миры - 3. Кровь Марис

Рамиро проснулся с криком, сел, совершенно не соображая, что с ним и где находится. Мусто, скуля, принялся вылизывать его лицо.  — Что случилось? — в комнату сунулся Гевин.  — Н-ничего, все в порядке, просто кошмар. Приснилось же такое… В окно влетел ворон, протянул лапу. Рамиро, с замершим на мгновение сердцем, отвязал футляр и развернул тонкий пергамент. «Я приболел, мое сердечко, придется остаться здесь еще на несколько дней». Ворон почистил перья клювом, каркнул и ушел в окно.  — Глаур заболел. Мне нужно в Белый Лог. Завтра же с рассветом.  — Хорошо, — согласился Гевин. — Отправишься. Рамиро, вздрагивая, словно от озноба, зарылся в шерсть Мусто, но никак не мог согреться. В солнечном сплетении тянуло и ныло, будто кто-то вогнал ему туда тонкую льдинку, от которой все внутри онемело, и теперь проворачивает ее, накручивая на нее какие-то нити. Пес взвизгнул, пытался лизать его, словно что-то предчувствовал нехорошее.  — Ничего, Мусто, все будет хорошо, родной. Глаур выздоровеет. Он же молодой и сильный. Пес тоскливо и шумно вздохнул, положил голову на лапы.  — Гор беспокоится не зря, — медленно произнес так и замерший в дверях Гевин. — Они чуют беду в сотни раз лучше людей. Я сказал бы «Езжай сейчас», но твой Мусто не воет, значит, есть время. Пес снова вздохнул, протяжно, словно простонал.  — Нет, все будет хорошо, — Рамиро стиснул кулаки. — Я знаю. Все будет хорошо с Глауром.  — Ну, там знахарка есть, травами отпоит… Если не сама извести и вздумала.  — О, боги, зачем бы ей? — изумился юноша.  — Да кто ее знает. Недобрые у нее глаза какие-то… Рамиро невесело хмыкнул: — Да нормальные глаза, зеленые, только и всего. Она ж рыжая, это красивое сочетание, часто встречается у таких… белокожих.  — Ну, может. Ладно, твой же жених.  — Же…, а ты откуда знаешь, Гевин? — изумился юноша.  — Тоже мне, секрет нашелся — весь остров знает. По Глауру ж сразу видно, что он задумал. Совсем таиться не умеет, прямой, что твой топор. И ума столько же порой.  — А я не знал, — смутился Рамиро. — Даже не догадывался.  — Сюрприз, видимо, хотел сделать.  — Ты не знаешь, почему он так долго ждал? — Рамиро поднялся с постели, благо, что ночевал в длинной сорочке, подошел к столу и затеплил свечу. — Проходи, коль не спится. Гевин зашел, уселся в кресле: — А ему при рождении гейс такой назначен — до тридцать седьмой зимы обручья не вздевать.  — Ого…, а за что? Гейс ведь не просто так дается? — Рамиро и тревогу чуть отодвинул, так любопытно было.  — Ну, этого я не ведаю. Сам понимаешь, мало кто о таком расскажет.  — Значит, я подожду, сколько нужно. Терпения мне не занимать. Гевин кивнул: — Только смотри, чтоб терпения и впрямь хватило. Рамиро рассмеялся: — Я уже знаю, какой он, дядька Гевин. Притерся, притерпелся, люблю же.  — Ну, ложись спать. А утром спасать беги… Ох, молод еще Ванир, привез же беду на острова. Рамиро, к удивлению эутрерия, прижался к нему на пару секунд, обнял и тут же отскочил. — Спасибо тебе. Доброй ночи.  — И тебе ночи, чернобурочка, — Гевин вышел. Рамиро подорвался с постели ни свет, ни заря — только-только зарозовел восток. Оседлал Лиро, свистнул Мусто и поскакал в Белый Лог, к дому Альруны.  — Ящерка? — Альруна встретила его удивленно.  — Тревожно мне было, — мотнул головой юноша. — Плохие сны снились.  — А Глаур приболел… отравился, видимо.  — Я письмо получил. Вот и примчался, буду за ним ухаживать, пока не выздоровеет. Элеона кусала губы от досады, подслушивая за дверью.  — Он в своей комнате лежит, бредит.  — Так все плохо? — Рамиро прикусил костяшку пальца. — Я пошел к нему, милая.  — Иди, может, полегчает. Глаур и впрямь лежал на кровати, хрипло дышал. И не узнал Рамиро.  — Сердце мое, — юноша осторожно взялся промокать его лоб намоченной в холодной воде с уксусом тряпицей. — Что с тобой, любимый? Очнись, Глаур. Глаур открыл глаза, полностью черные, зрачки не обозначались. — Элеона… Тряпка выпала из разжавшихся пальцев Рамиро, дыхание пресеклось на долгие мгновения. Юноша заставил себя дышать, снова намочил полотно и провел им по лицу и шее Глаура. — Это я, родной, это Рамиро. Слышишь меня? Пожалуйста, услышь.  — Элеона, — Глаур улыбнулся. — Ты пришла, любимая. Рамиро изо всех сил сжал кулак на свободной руке, раня ладонь ногтями. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что родилась у него внутри. — Глаур… Что ты… о чем ты говоришь? — голос казался чужим, словно он одолжил его у Хугина. Глаур смотрел куда-то мимо него на дверь, улыбался безжизненной странной улыбкой. Рамиро обернулся. Она стояла, опираясь плечом о косяк, усмехалась, как гадюка. — Ты… что ты с ним сделала? — Рамиро взвился, едва не рыча.  — Ничего, — улыбка была полна торжества. — Разве я что-то с тобой делала, Глаур? — О чем ты, Элеона?  — Зачем? Хотя, я понимаю… — Рамиро прижал ладонь к груди, в которой снова, как пять лет назад, засела тупая игла, не замечая, что пятнает белую тунику кровью из раненой ногтями ладони. — Но ты зря думаешь, что я отступлюсь. Я люблю его, а он любит меня, ты слышишь?  — Нет, он любит меня, так ведь? — Люблю, — повторил Глаур, все так же улыбаясь. — Я же обещал…  — Глаур, посмотри на меня! Пожалуйста! — Рамиро опустился на колени у постели, погладил колючую щеку любимого варвара. Взгляд был устремлен куда-то сквозь него.  — Глаур, поедем домой? Я отпою тебя молоком. Оно любой яд выведет. Пожалуйста, счастье мое, идем со мной, — юноша взял его за руку, переплетая пальцы, так, как привык. Варвар выдернул руку одним сильным движением, поднялся, обогнул Рамиро, направляясь к Элеоне.  — Глаур, — отчаянно и тихо позвал его Рамиро, — во имя всех богов, не уходи… Очнись! — он вскочил, рванулся к варвару, крепко хватая его за плечо и разворачивая к себе. Даже умудрился тряхнуть: — Очнись! Глаур легко оттолкнул его в сторону кровати — даже в дурмане не пытался причинить вреда. — Элеона, идем. У нас еще много дел до зимы. Рамиро не знал, как его сердце не разорвалось в тот же миг. Он не знал, почему еще жив, и зачем. Не понимал, что же ему теперь делать. Он и окружающий мир не воспринимал сейчас вовсе. Только от яростного лая Мусто очнулся, поднялся с пола, куда отлетел от вроде бы несильного толчка Глаура. И вышел во двор. Пес бесновался, лаял, скулил.  — Мусто, нельзя. Голос Рамиро ненамного отличался от неживого голоса Глаура. — Ко мне, малыш. Едем домой. Элеона, на глазах у изумленной Альруны, привстала на цыпочки, а Глаур наклонился к ней. Знахарка что-то прошептала ему, эутрерий кивнул и сказал: — Возвращайся в замок и собирай вещи. Я не хочу, чтобы ты там жил. — Глаур! — вскинулась было Альруна. — Все в порядке, сестра. — Беги к дядьке Гевину, — шепнула Альруна Рамиро. — Быстрее.  — Зачем? — Рамиро поднял на нее помертвевшие глаза, пустые и холодные, как темные сапфиры. — Прости, Рунка. Дядька Гевин мне уже не поможет. Да благословят тебя Марис и Соль, милая. Лиро послушно подошел на свист, Рамиро взлетел в седло и сжал бока жеребца коленями, посылая с места в галоп. Мусто бежал рядом, на бегу скулил. Рамиро обогнал повозку Глаура, понукая Лиро едва ли не лететь. На развилке, где дорога в замок Ворона сливалась с тропой на каменистый обрыв, где так любил проводить время гор конунга, он дернул повод, заставляя коня свернуть к морю. Тогда Мусто завыл, отчаянно и долго, заскреб лапами по дороге. Он остановился, преграждая путь Рамиро. Лиро, и без того нервничающий, с протяжным ржанием встал на дыбы, не понимая, что ему делать. Юноша спешился, погладил его, успокаивая. И принялся расседлывать. Последней снял уздечку. — Беги, Лиро. Уходи к своим подругам в табун. Беги же! — хлопнул коня по крупу. Лиро идти не хотел, артачился. Рамиро развернулся, оставляя его в покое. И побрел по тропе, обогнув Мусто. Тот поплелся следом, понурив голову. Обрыв, выдающийся в море, как вороний клюв, был пуст. Рамиро не знал, куда отлучился Донгай, гор конунга, но ему это было только на руку. Вот только уговорить бы еще Мусто остаться, не уходить следом. — Ты не должен идти за мной, малыш. Гор шел, как на привязи, не собираясь покидать Рамиро. Юноша дошел до самого обрыва и замер на краю. Если бы ему все еще было больно, он сделал бы последний шаг в объятия Марис, не задумываясь. Но больно ему уже не было. Внутри вместо цветущей весны оседал пепел. Зачем ему жить — Рамиро не понимал. Но Мусто, который был ему беззаветно предан, ни в чем не виноват. И имперец не двигался, глядя на свинцово-серые волны, покрытые белыми барашками. У самой оконечности мыса вода была яркая, бирюзовая, как море Империума. Рамиро казалось, он видит в ее волнах свою богиню, милосердную и милостивую. От края его оттащили чьи-то руки. — Ты что это удумал? — Гевин волок его все дальше вглубь дороги. Рамиро молчал, не сопротивляясь. Покорно перебирал ногами, цепляясь за корни и камни.  — Ну, что случилось? — его встряхнули.  — Глаур отказался от меня, — прошелестел сухими губами юноша.  — Ты что это, чернобурочка, как отказался? Рамиро поднял на него глаза. — Коллена и ты… вы правы были. Не знаю, как, но Глаура окрутила Элеона. Мне не тягаться. Гевин выдохнул: — Ну и слова ж ты подбираешь. Не отказался, а обморочили.  — Истинно любящий приворот скинет. Ты сам так говорил, помнишь? — Рамиро усмехнулся, и это была страшная усмешка, пустая, как скорлупа выеденного яйца.  — Помню. Ну, так он его и скинет… Только помочь разок надо, — «Дубиной по башке», — подумал Гевин. — Чем помочь? Гевин постарался выдохнуть в облегчении медленно, не показывая, насколько рад проснувшейся слабой надежде в голосе Рамиро.  — Не знаю пока. Посмотреть надо, что она сотворила. — Посмотреть? Он меня видеть не хочет. Сказал, вещи собрать — и из замка идти на все четыре стороны. Гевин только вздохнул: — Вот что. Поживешь у меня некоторое время. Я пока разбираться буду, чем она его околдовать смогла. Если опоила — то просто, а вот если что другое… Не силен я в ваших имперских колдовствах. Рамиро склонил голову. — Хорошо, Гевин. Как скажешь. Надежда казалась крохотным огоньком лампады на бешеном штормовом ветру — теплится едва, вот-вот погаснет.  — Ну, пойдем. Конунгу скажи, что случилось, пускай девку заберут, пока Рунку не опоила чем.  — А если я ошибся? — Рамиро остановился, словно в стену влетел. — Гевин, если у них это — по-настоящему?  — Что по-настоящему? Обручье он тебе изладил, комнату мехами устлал, своими руками кровать вам брачную сколотил…  — А ее увидел — и понял, что не любит меня. И детей, наверное, хочет. А я что? Смоковница бесплодная. Смех один. Ни руками работать, ни в воинской потехе поучаствовать.  — Так ты в вашу любовь веришь, чернобурочка? Думаешь, Глаур тебя на кого-то променять способен?  — Я люблю его. Больше жизни люблю. Скажет под нож встать — встану. А любит ли… Верю, что любит. И не верю. Запутался я, дядька Гевин, — Рамиро запустил руки в волосы, до боли сжимая пряди.  — Ладно, иди к конунгу, предупреди его о ведьме. Рамиро поплелся к замку, на шпиле которого как раз взвился штандарт конунга с золотой окантовкой — Хирвег вернулся из похода.  — О, а вот и ящерка, — радостно поприветствовал его конунг и осекся. — Что случилось?  — Глаура околдовали, — Рамиро едва нашел силы поднять на него взгляд. — Моя вина, недоглядел.  — Кто околдовал, как сумел?  — Знахарка, которую Ванир для Альруны привез. Как — того не ведаю, государь.  — Вот как… Ну ладно, заберем ведьму. А ты к Гевину беги, он у нас по всем таким делам смыслит.  — Он меня и послал. Что мне делать, государь? — юноша вздохнул. — Глаур меня видеть не хочет.  — Поживи пока у Ванира, а Глаура Гевин образумит. Рамиро помолчал, подумал. — Нет, я это допустил, мне и выхаживать его. Хорош же я буду, коль доверю это чужим рукам.  — Погоди хоть, пока ведьму за косы утащат.  — Меня она не постеснялась, мне ли ее бояться? Я больше того боюсь, что… Глаур меня возненавидит потом.  — А ты настойчив будь. Помни, что не Глаур это, а обморок. Имперец кивнул, развернулся и направился в покои Глаура. Вернее, в их покои, других у него с самого первого дня в Замке Ворона не было. За ним, как тени, появились посланные конунгом эутрерии. Рамиро подошел к двери, распахнул ее, не постучав. И замер, как окаменевший, рассматривая любимого и ведьму на разметанной постели. Когда успели только?  — Дверь закрой, — проворковала Элеона.  — Это мой жених, моя комната и моя жизнь, — Рамиро преисполнился ярости, которая, как огонь, прорвалась из-под пепла его души. — Не твое, убирайся, ведьма! Элеона только расхохоталась, но смех быстро оборвался, когда вошел сам конунг, намотал ее волосы на руку, рванул, вытащил из постели и поволок прочь. Вскинувшегося Глаура припечатал тяжелым взглядом: — Молчи. Тот не проронил ни слова, но за ведьмой потянулся, как гор за хозяином. — Глаур, остановись! — Рамиро кинулся к нему, обхватил так крепко, как только мог. — Не пущу. Глаур только плечами повел, стряхивая его с себя. Рамиро вцепился, как клещ, ярость придавала ему сил. Рук он не разжал. Визг Элеоны оборвался. Варвар пошел к двери, словно не замечая повисшего на нем Рамиро. Тому отчаяние подсказало выход — он обвился ногами вокруг колен Глаура, «стреноживая» его собой. Глаур вынужденно остановился, встряхнул головой: — Отпусти.  — Не пущу, — прошипел сквозь зубы имперец. — Далеко от нареченного собрался, любимый?  — Отпусти, — повторил Глаур. — Я тебя не знаю.  — Зато я тебя знаю, сердце мое. Никуда ты не пойдешь. Надо будет — прикую к изголовью цепями.  — Да кто ты вообще такой? — взревел Глаур.  — Жених твой, или ты уже забыл, кому обручье ладил? С кем пять лет засыпал и просыпался?  — Ушел мой ящерка в море. Рамиро оторвал пальцы от его плеч и залепил ему пощечину, на сколько сил хватило. — Сейчас как уйду тебе промеж ушей, скотина! Варвар натуральный! Черная муть в глазах Глаура словно отхлынула на миг, но опять затопила взор. Рамиро вспомнил, как в детстве отравился незрелыми ягодами черноплодника. Спелый он безвреден и даже полезен. А вот зеленый — ядовит. Коллена его выхаживала. А первое, что сделала, когда он уже и двигаться от боли не мог, на второй день — напоила водой с солью и древесным углем и сунула два пальца в рот. — Воды принесите, кто-нибудь! И соли! Принесли ему все быстро. Рамиро намешал немаленький кувшин. — На кровать его. Да держите крепко. Рот варвару он разжимал сам, привезенной из Империума серебряной ложкой. И принялся вливать в него воду, потихоньку, чтоб не захлебнулся. — И бадью сюда. Тошнило Глаура долго, чем-то буро-зеленым. Под конец второго кувшина он уже даже не сопротивлялся, только пытался голову отвернуть. Рамиро эти попытки пресекал жестко. — Пей, давай, обормот несчастный, пока чистой водичкой отхаркиваться не станешь — не смилостивлюсь. Чистая вода пошла из Глаура только с третьего кувшина. К тому моменту у Рамиро и самого уже силы кончались. Ярость улеглась, затопила усталость. Он отставил кувшин, вытер любимому лицо и легонько побил по щекам. — Посмотри на меня, сердце мое. Глаур поднял на него глаза, взгляд посветлел ненамного. Видимо, зелья и впрямь не подействовали, чем-то иным приворожила ведьма.  — Узнаешь меня? — устало спросил Рамиро, приглаживая мокрые от пота, всклокоченные волосы Глаура.  — Рамиро, — определил Глаур.  — Уже хорошо. У тебя что-нибудь болит?  — Нет, с чего бы у меня должно что-то болеть? — Потому что мне очень хочется надрать тебе задницу! Или уши, на худой конец! Чтоб болело! Их оставили наедине, решив, что теперь сами разберутся. Глаур принялся одеваться.  — Куда собрался? — Рамиро прислонился к двери, незаметно поворачивая ключ в замке. Смазан тот был на совесть, и тихий щелчок был почти не слышен.  — Узнать, что на отца нашло, что он мою Элеону уволок.  — Никуда ты не пойдешь. Рамиро готов был лечь трупом, но не пустить.  — Почему это? Он мою невесту утащил.  — Она тебе не невеста, — в голосе Рамиро больше не осталось никаких чувств, душа не могла испытывать боль раз за разом, когда Глаур называл невестой рыжую ведьму.  — Скоро женой станет, — согласился варвар.  — Нет, не станет.  — Почему это не станет?  — Я не позволю. Глаур только хохотнул: — Вот как? И что ж ты сделаешь? — Все, — отрезал Рамиро. — Если уж я не утопился, как она того хотела.  — Кто хотел, чтобы ты утопился?  — Элеона твоя. Это же она тебе сказала, что я в море ушел?  — Я сам видел.  — Что ты видел? — Рамиро спрятал ключ за пояс и подскочил к Глауру. — Кто я? — сгреб за грудки и затряс.  — Я видел, как ты ушел. В туман.  — Тебя отравой опоили, зельем приворотным. Все, что ты видел — только видения, Элеоной наведенные! Я живой, я рядом, очнись же ты, наконец! — заорал Рамиро, срывая голос. Глаур не спешил приходить в себя чудесным образом, нахмурился. — Зачем ей меня околдовывать?  — Боги мои, боги… Что с варвара взять, кроме шерсти? Да замуж она за тебя намылилась.  — Но я обручен был.  — Потому и травила тебя зельями. Вспомни, тебе у Альруны плохо стало.  — Помню… Отравился…  — Чем отравился? Что ты пил? — допытывался Рамиро.  — Альруна воду принесла. Кислую.  — А взяла она ее где? Да и зачем?  — Не знаю, — Глаур потер лоб.  — Не для тебя та водичка была, а для меня. Хлипкого имперца отравить проще, чем здорового варвара. У меня от пива всегда горло наутро сушит. Альруна, наверное, поделилась с Элеоной этим, та и надумала меня с пути убрать. Черт его знает, что в воде было, а ты весь кувшин вылакал, зараза. Глаур болезненно поморщился: — Я не помню. Мне нужно найти Элеону.  — Пока конунг не позволит, ты никуда отсюда не выйдешь. Все, можешь ложиться и отдыхать, — Рамиро уселся на пол у двери. Элеону в это время приковывали к стене камеры. Она уже оклемалась от оплеухи, отправившей ее в беспамятство, чему немало помогло ведро колодезной воды. И теперь скалила зубы и шипела: — Он все равно уже мой! За мной и в могилу сойдет, не бывать иному!  — Так-то ты за приют и добро платишь?  — Меня звали сюда девку вашу лечить — ей я дурного ничего не сделала! А этой шлюхе чернокосой так и надо, чтоб под мужиков не ложился, с пути не сбивал! Конунг только глянул сумрачно и вышел, заперев дверь. Поднялся к комнате младшего сына. — Ну, что, никто еще никого не убил?  — Куда ты Элеону девал, отец?  — На цепь посадил. А тебе взаперти придется побыть, пока не узнаем, как приворот снять.  — Со смертью ведьмы все чары слетят, — Гевин вышел из бокового коридора. — Иначе никак не совладаем. Только огнем очищать. Рамиро вздрогнул. Он как-то не подумал о таком исходе. Но в душе снова зажглась ярость, когда Глаур с невнятным рыком кинулся к двери, стараясь проскочить отца и старшину. Не вышло, конунг сыну только одну оплеуху отвесил, тот сразу и замер. — Вернись в комнату. Глаур нехотя поплелся обратно. Рамиро остался снаружи, и конунг запер сына. — Хочу ее увидеть, поговорить.  — Ну, поговори, коль так хочешь. Гляди, только, осторожнее.