Глава вторая
27 мая 2016 г., 14:48
Отец Уоррена, Уоррен Уортингтон II, оказался грузным, хорошо одетым мужчиной, который ходил переваливаясь, как утка. Сколько Ороро его не разглядывала, она не могла понять, как этот человек, похожий на секс-туриста из Европы, решившего шутки ради напялить на себя брюки со стрелками, начищенные туфли, сорочку со старомодными запонками, пиджак и шелковый галстук, смог заделать кого-то вроде Ангела.
Черты Уоррена казались отлитыми в бронзе, как царский профиль на монете, Ороро знала его почти год, и все никак не могла налюбоваться на томный разрез его глаз, аккуратную горбинку на носу и пышный, упрямый рот. Его отец особой чеканностью не страдал: его лицо, похожее на оладью, плавилось, как горячий воск, стоило ему начать говорить. Щеки Уоррена-старшего тряслись, курдюк под подбородком дергался и прыгал, а морщины ползали по лицу, как иероглифы — по полу и потолку храма Эн Сабах Нура.
Уоррен Уортингтон II уверено вошел в школу через главный вход, пожал руку Ксавье — не без опаски, заметила Ороро, делавшая вид, что пишет эссе по литературе в маленьком зале, подтащив кресло так близко к арке в холл, как могла. Он раскланялся с Мистик, стараясь не подходить к ней слишком близко, что-то сказал профессору Маккою, который пришел в своем человеческом теле. Закончив, Уоррен снова повернулся к Ксавье, словно до последнего оттягивая момент, когда ему придется посмотреть на бледного, но решительного Уоррена Уортингтона III — Ангела, стоявшего под часами.
Когда Уоррен-старший наконец-то перестал пространно благодарить Ксавье и подошел к Уоррену-младшему, Ороро чуть из кресла не выпала, пытаясь понять, что происходит. Уоррен-старший стоял к ней спиной и говорил негромко, поэтому Ороро ничего толком не увидела и не услышала, кроме того, что лицо Уоррена — ее Уоррена, — когда он отвечал, стало гадким, как всегда, когда он дерзил. Ссоры не получилось — Ксавье вмешался и пригласил отца с сыном в большую гостиную, но с ними не пошел. Прикрыв двери, Ксавье уехал в свой кабинет в сопровождении Мистик, сложившей руки за спиной. Профессор Маккой поправил очки и некоторое время смотрел на часы, словно пытаясь понять, что он пропускает, но вскоре ушел и он.
Ороро сидела тихо, перелистывая на коленях толстую, наполовину пустую тетрадь, в которой она даже не писала. Ей повезло, что с нее ничего не спросили за подоконник — Ксавье решил, что это был спонтанный выброс эмоций, в котором Ороро не виновата, и вызвал ее в свой кабинет поговорить. Из кабинета Ороро вышла с неприятным чувством, что Ксавье узнал и о ней, и об Уоррене, и о том, что случилось в последние месяцы, намного больше, чем Ороро рассказала. Это лишний раз убедило Ороро в том, что лучше сидеть тихо и спокойно, и не делать ничего такого, из-за чего Ксавье может захотеть с тобой поговорить.
Массивные напольные часы между шкафами тикали, их тиканье вторило настенным часам в холле. Тик-так, тик-так, качался маятник, и внутри, в футляре под стеклом, что-то пощелкивало. Часы ходили так громко, что Ороро начало казаться, что она не слышит, о чем Уоррен с отцом говорит в гостиной, из-за них, а не из-за дубовых дверей, ковра на полу или толстенных кирпичных сцен, всасывавших звуки, как губка. Как бы то ни было, сидя в кресле, многого не узнаешь, поэтому Ороро заложила ручку между страниц тетради и засунула тетрадь за подушку, вставая с кресла, и осторожно вышла в холл.
Ороро дошла до ответвлений коридоров в конце лобби и посмотрела направо, а потом налево. Никто никуда не шел, и шагов тоже не было слышно. На первом этаже начались занятия у малышни, и Ороро улавливала слабые отзвуки голосов за дверьми. Все, кто еще был на этаже, были слишком заняты, чтобы ей помешать. Ороро подошла к двери в гостиную и приложила к ней ухо, напрягая слух. Внутри слышалось какое-то бубнение, прерываемое отрывистыми фразами - «Сынок, я все еще могу помочь устроить тебе... по-людски... разве ты не хочешь?» - но всех слов было не разобрать.
Ороро передвинула ухо к скважине как раз вовремя, чтобы услышать, как Уоррен кричит на отца: «Да пошел ты», и шаги, приближающиеся к дверям. Ороро едва успела отпрыгнуть, когда дверь с грохотом распахнулась и ударила по стене, оставляя вмятину на обоях. Уоррен, вылетевший из гостиной, рванул воротник тенниски — пуговицы так и посыпались, - и расправил не до конца оперившиеся крылья так, как будто собирался улететь. Он увидел, как Ороро отскочила от дверей: он не мог не понять, что она подслушивала, но он смотрел не на нее, а сквозь нее, а по его лицу текли слезы.
Ороро не могла поверить своим глазам: Уоррен выглядел так, словно секунды назад плакал навзрыд, так горько и отчаянно, что до сих пор не мог остановиться. Ороро отшатнулась, когда Уоррен пронесся мимо нее, хромая, вцепился в перила лестницы, и начал карабкаться по ступенькам наверх, помогая себе обеими руками. Двери в коридоре начали открываться и оттуда повысовывались головы учеников, привлеченные шумом ссоры, который даже толстые школьные стены не смогли приглушить. О бывших Всадниках и так ходило слишком много сплетен, Ороро не хотела добавлять к ним еще, поэтому она пошла закрывать двери классных комнат, повторяя, что ничего не случилось — а кто не согласен, того она может и молнией шибануть.
С мелкотой было справиться проще простого, но что делать с отцом Уоррена, который выплыл из гостиной, словно озадаченное облако и теперь смотрел на лестницу, на самом верху которой мелькнули и скрылись крылья Уоррена, Ороро не знала. Что бы там ни сказал Уоррен-старший, от этого ее Уоррен разревелся, а он не плакал даже тогда, когда у него из ноги вынимали куски арматуры без наркоза, потому что наркоза не было и быть не могло на руинах Каира — только орал, ругался и требовал выпить. Уоррен жил в подпольном клубе, где его били, резали, жгли, ломали кости и не плакал — прижигал шрамы, вправлял кости, пил обезболивающее пополам с водкой и выходил драться снова и снова. Что вообще могло заставить Ангела так плакать?
Хорошо или плохо, но встреча закончилась, и нужно было позвать Ксавье. Ороро замешкалась: она не хотела, чтобы профессор знал все, что происходит в школе, особенно если это касалось ее или Уоррена. С другой стороны, она не была уверена и в том, что профессор не читал ее мысли в эту самую минуту — с этими телепатами можно было свихнуться до самых шапочек из фольги. Тем временем, отец Уоррена, обнаруживший, что в гостиной он не один, принялся бесцеремонно разглядывать Ороро.
«Ты — мутантка? - спросил Уоррен-старший так, как будто бы имел право задавать вопросы и ожидать на них строго определенных ответов. - Тебе тоже нравится эта школа? Ты находишь это образование приемлемым для таких, как ты?»
«Для мутантов. Уоррен тоже мутант. Тут вообще полным-полно проклятых мутантов», - сказала Ороро, сложив руки на груди. Кажется, она начинала понимать, почему Уоррен белел всякий раз, когда говорил об отце. За окном заметно стемнело, хотя до вечера было далеко. Громовой раскат бахнул над самой крышей, но в глазах Уоррена-старшего, когда он смотрел на Ороро, все еще не было страха — только настойчивое, бесцеремонное любопытство.
Уоррен Уортингтон II уехал. Краем уха Ороро слышала, как Ксавье сказал, что, возможно, это было не лучшей идеей в свете всего, что Уоррену-младшему пришлось пережить. Вранье, дело не в том, что Уоррен пережил, а в том, что его отец оказался полным придурком, фыркала Ороро. Ее мнение, даже высказанное вслух, ничего не меняло: Уоррен не пришел на ужин. Ороро его и не ждала, просто отметила про себя — крыльев, торчащих, над головами в очереди не видно. Все в столовке было как обычно, только не было Уоррена, чтобы нарваться на потасовку, когда Саммерс опять начал эти свои штучки.
Скотт Саммерс, с которым Ороро дралась еще как Всадница, пропустил в очереди перед собой Джин Грей, у которой на подносе лежала раскрытая книга, и ее подругу Джубили, ту самую, с пластиковыми серьгами. Курта они выдернули из самого хвоста очереди и поставили прямо за Скоттом, сказав, что он всегда тут стоял — просто опоздал с лабораторной, делов-то. На десерт давали брауни, и в столовую пришли даже некоторые преподаватели, так что Скотт откровенно наглел. Для Уоррена это была как красная тряпка для быка, и Ороро его понимала — но и Скотта понимала тоже.
Ороро вела бы себя точно так же, если бы у нее были друзья — занимала бы очередь, таскала вкусности и плевала бы на всех, кто не она и не ее банда. Но в школе у Ороро не было друзей. Ей было семнадцать и она училась с восьмилетками потому, что никогда не ходила в школу и училась читать по вывескам, считать — перебирая мелочь, вытащенную из карманов, а языкам — у иностранных журналистов, которым пыталась продать сувениры. Ороро умела выживать на улицах, но чтобы стать «успешной образованной молодой женщиной», как любил повторять Ксавье, ей нужно было научиться всему тому же, что и ее ровесники.
Научиться — это одно, это Ороро могла, но вот подружиться — это было совсем другое дело. Между Ороро, Джейн и Скоттом лежала пропасть из книжек, которые она не читала, фильмов, которые она не видела, и музыкальных групп, о которых она не знала. Но дело было не только в этом. Может быть, они бы и приняли ее — Джин было плевать кто ты и откуда, она была глупая, но добрая, и если бы Ороро не видела, какой сильной она может быть, она бы никогда не восприняла ее всерьез — но у Скотта была хорошая память, и кем Ороро с Уорреном были для Эн Сабаха он помнил хорошо. Помнил - и другим забыть не давал.
На следующий день Уоррен не пришел на завтрак, ни на дополнительные занятия, на которые он таскался с Ороро за компанию. Ороро пришлось делать упражнения по французскому одной, на перемене. Обычно Уоррен ей помогал — как бы Уоррен не корчил из себя бунтаря, он сам говорил, что учителя ходили к нему прямо домой и учили его всему-всему — и только его одного: и математике, и литературе, и разным языкам. Только вот у Уоррена учеба стояла как в горле кость: его почти не выпускали на улицу, а Уоррен хотел — только очень уж стыдился крыльев, даже отпилить их пытался лет в десять. Ороро залезла ему под футболку, потрогать шрамы — так и есть, глубокие вмятины под основанием крыльев, как будто бы кожу долго пилили не очень острым ножом.
К обеду Ороро, неожиданно хорошо написав контрольную по математике и совершенно забыв об эссе по литературе, за которое ей сразу снизили балл, снова спустилась в столовку, но на этот раз сразу внутрь не пошла — встала у пальм в горшках и сделала вид, что листает записи. Кого она только не видела заходящими в столовку — вот только Уоррена среди них не было. Не то чтобы Ороро было не все равно, где зареванный Уоррен шарится, но она никогда раньше не видела его плачущим. Уоррен просто не плакал, и все. И он не был похож на парня, который может просто взять, расчувствоваться и заплакать.
Что-то случилось, плохо было то, что Ксавье об этом знал. Ксавье просто не мог дать событиям случаться самим по себе. Он бы наверняка решил, что Уоррену нужна помощь, и убедил бы Ороро в том, что ей нужно с Уорреном поговорить. Лучше было опередить его и пойти самой, чем дожидаться, пока Ксавье тыкнул бы Ороро, что делать - разве нет, объясняла себе Ороро, поднимаясь по лестнице на второй этаж. И еще по одной лестнице, и еще по одной. Направо по коридору с вазами под стеклом, с темными портретами незнакомых людей в старинной одежде, между лампами с цветными абажюрами на лакированных комодах, еще поворот за библиотекой — и вот она, лестница на чердак.
Ороро помнила дорогу, но это было и не нужно. За дверью ревело и грохотало так, что даже пол и стены ходили ходуном. Уоррен обожал Металлику, он знал наизусть все слова всех песен — выучил, пока гонял их кассеты взад-вперед на чердаке в Берлине. Но, как бы Уоррен ни любил Металлику, он никогда не слушал ее, когда было хорошо — только когда было плохо. Ороро спросила его — почему, и Уоррен сказал, что когда тебя выворачивает наизнанку, только музыка, бьющая молотком по голове, в которой кричат от той же боли, что и ты, может поставить тебя на ход. Удержать вместе, как клейкая лента — разбитый бампер.
Ороро сказала, что это странно. Она поглаживала панель кассетного магнитофона Уоррена — он не признавался, где его достал, и Ороро не спрашивала: каждый имеет право помалкивать о том, где достает свои любимые вещички — и думала, что — да, странно, но что-то в этом есть. Уоррен сказал, что это не странно. Он спросил Ороро, было ли у нее так, что она думала, что сдохнет, но знала, что подыхать ей нельзя — хотя бы от одной только злости на людей, на жизнь, на себя. Миллион раз, ответила Ороро, вздергивая подбородок. Тогда Уоррен положил свою руку на ее руку и надавил на ее палец как раз над кнопкой магнитофона.
Он не просто давал ей слушать свою музыку, он показывал, что она для него значит. Ороро не подала виду, но она оценила это. И запомнила.
Ороро поднялась по ступенькам к самой двери, пригибаясь, чтобы не скрести макушкой по потолку, и постучала. Музыка не стала играть тише, и ничего не произошло — наверное, Уоррен ее даже не слышал. Ороро постучала сильнее, уже двумя руками — и кулаком, и ладонью. На этот раз Уоррен отозвался — музыка стала играть громче, но больше ничего не произошло. Уперевшись руками в дверь, Ороро еще некоторое время стояла на ступеньках, думая, что делать. С одной стороны, ее злило, что Уоррен держит ее за дверью, с другой она понимала — если бы с ней случилось что-то, что заставило бы ее расплакаться на людях, она бы никому дверь не открыла, как бы ни стучали.
