Испытание Поттером

***

      Вышел же я из кабинета, когда уже стемнело, и, крадучись, словно вражеский лазутчик на чужой территории, пробрался в нашу спальню, где в постели мирно, как порядочный человек с чистой совестью, дрых Рон. Стало обидно почти до слёз, что он обо мне так легко забыл и вместо того, чтобы выкуривать меня из кабинета уговорами, угрозами, магией, просто усыпил мелкое чудовище и сам завалился на боковую, в то время, как я страдал, сидя в кабинете.       От досады на Рона мне захотелось его разбудить и серьёзно так поцапаться, но эту стадию отношений мы уже проходили и возвращаться к поведению капризной эгоистичной сволочи я не собирался: его подобным поведением не отпугнуть — он мне как-то сказал, что знал, с кем связывается, — а я потом, как остыну, буду чувствовать себя жутко виноватым перед ним. — И что ты решил? — нагло ухмыляясь, спросил он, открыв глаза и протянув ко мне свои загребущие руки. — Может, продолжим то, что не удалось днём? — А твой Поттер не заявится в самый неподходящий момент? — ехидно осведомился я, присаживаясь на край постели, чтобы сразу оказаться подмятым под своим рыжим. Он втянул меня в страстный поцелуй, от которого все возражения и недовольства мои моментально закончились. — Вроде не должен. Гарри сейчас спит сном праведника в соседней комнате, наслушавшись сказок, а я соскучился…       Я фыркнул этому заявлению, обнял Рона всеми конечностями, потираясь пахом о пах и отдался ещё одному сладкому, жгучему поцелую, обещающему так много. — Ты не поверишь, но я тоже.

***

      В год Великой Победы над Волан-де-Мортом всех слизеринцев, закончивших седьмой курс, обязали вернуться в Хогвартс на ещё один год — доучиваться. На самом же деле министерство не хотело терять из вида тех детей Пожирателей Смерти, которых оно ещё могло хоть как-то контролировать.       В первый же день почти всех ждали радикальные перемены: к каждому слизеринцу — даже к тем из нас, кто не был ни в чём замешан, вроде Блейза, до последнего придерживающегося в этой войне нейтралитета — приставили куратора из благонадёжных факультетов, и я, мнящий себя важной персоной, ожидал, что мне достанется Поттер, а совсем не шестой Уизли. Но героя решили не напрягать сомнительными поручениями министерства, и поэтому, из всего восьмого курса грифиндора, только он и остался в более-менее адекватном состоянии. Что, впрочем, не прибавило к нему моей симпатии.       С Уизли было подчас просто невыносимо трудно работать: на тот момент он проходил через последнюю стадию отношений со своей грязнокровкой — расставание, а потому готов был взорваться словно спящий вулкан, буквально, в любой момент. Я же со своей стороны абсолютно не способствовал мирной рабочей атмосфере, оттачивая на нём своё ехидство, за что и получал яростные обжигающие взгляды и совсем не дружеские тычки, от которых болели рёбра. Понятия не имею, каким чудом мы тогда удерживались от полноценного банального мордобоя, ибо оба были в расхлябанном состоянии — он из-за почти не своей Грейнджер, а я из-за судебного процесса над моей семьёй — но как-то обходилось, хотя и не всегда.       Однако выпускание пара посредством драк стенка на стенку, когда всех нарушителей порядка почти сразу растаскивали учителя, назначив кучу отработок, вряд ли может сравниться с полноценной дракой. Он сильнее меня в этом, несмотря на моё неплохое знание бокса и фехтования. Как ни грустно это признавать, но все это благородное искусство - ничто в сравнении со школой жизни, а Рон дрался как бойцовский кот, если таковые существуют. Как я потом узнал, его чуть ли не с самого младенчества третировали то близнецы, то Перси. Тут поневоле научишься драться.       К ноябрю накал страстей между ним и лохматой заучкой пошёл на спад и расстались они неожиданно мирно, к моему вящему сожалению, договорившись остаться друзьями. Уизли, словно палку на эстафете, из рук Грейнджер попробовала перехватить одна из школьных подстилок Браун, на которой к восьмому году обучения в Хоге негде было ставить пробы. Однако у неё это отчего-то не получилось, и в итоге рыжий оказался совершенно свободным от отношений. Что его свобода означала для меня, я узнал после того, как в очередной раз, нарвавшись на комплименты, получил обжигающий, полный ярости взгляд, руки, сжавшиеся на моей шее, и произнесённое свистящим шёпотом мне на ухо обещание: — Допрыгаешься, Хорёк. Поцелую.       Щекам тогда неожиданно стало жарко, и я, вырвавшись из захвата, врезал ему кулаком в нос. В общем, в тот день мы знатно подрались, яростно мутузя друг друга в каком-то странном общем молчании, а когда нас растащили в разные стороны откуда-то взявшиеся здесь товарищи по факультетам, я, вытирая разбитые губы, посмотрел на него, размазывающего по лицу бегущую из сломанного носа кровь, и с недоумением и страхом увидел, что он смеётся. Мерлин мой! Я сам — сам! — вложил в руки врагу оружие и показал собственное уязвимое место!