Я бы уехал с тобой в Столицу

— Оставайся, — говорит Андрей с кривой улыбкой. — Брат уже спит. У нас впереди целая ночь, и я уж позабочусь, чтобы впустую она не прошла. Здесь должна быть еще бутылка дымного твирина, он прогоняет дурные мысли и тоску. Проверено. Глаза у него злые и какие-то потерянные. Надорвался. Еще когда стоял на коленях у собора, баюкая в объятиях изломанное тело Евы, надорвался, — а потом были самосожжение Петра, чума в стенах «Фактуса», визит расстрельной команды — и всё это меньше, чем за неделю. Да, он смеялся над ударами судьбы. Да, он отвечал ударом на удар, смеялся в лицо опасности, провозглашал тосты и самолично оттирал от стен своего кабака следы кровавой плесени, — но отчаяние неспешно, уверенно, неизбежно запускало в него свои когти. У близнецов Стаматиных остается только один шанс выжить. Совет стремительно приближается, ожидание становится невыносимым. Тем более что Андрей точно знает: здесь и сейчас он не может сделать ничего. Даниил понимает — и поэтому не сердится: — Я должен вернуться. Подготовить бумаги. Написать речь. Отрепетировать… — Андрей начинает ухмыляться, и Даниил отвечает ему улыбкой: — Да, отрепетировать. Я единственный из претендентов, у кого есть реальный опыт выступлений перед аудиторией. Я буду смотреться выигрышно… — И Блок заснет от скуки, прежде чем ты закончишь! — Андрей глумливо кивает, а потом вдруг притягивает Даниила к себе и целует. Целуется он сладко, жадно и умело — так, что легко потерять голову и увлечься, — но нельзя… — Оставайся, — хрипло выдыхает Андрей, и в его голосе уже нет улыбки. — Вчера у Станции снова нашли трупы. — Андрей, это глупо. — Даниил отступает на шаг. В горячих объятиях, под жадным взглядом и сильными руками он быстро теряет уверенность в том, что хочет выходить под ледяной дождь и тащиться в ночи через весь город. — Конечно, там нашли трупы. Уже десять дней этот город завален трупами, если ты не заметил. — Ты знаешь, о чем я. Этих людей убила не эпидемия. Их убил Потрошитель. Даниил недовольно качает головой. — Андрей, я прошу тебя, прекрати. С первого дня здесь я слышу, что Бурах — ужасный Потрошитель, отцеубийца и чудовище. Мне надоело. Я работал с ним плечо к плечу все эти дни и могу тебя заверить… — Ты уже сказал ему? О том, какое решение будешь защищать на совете? — Конечно. Я написал ему письмо, он ответил мне встречной любезностью. Ты говоришь глупости. Бурах не тот человек, который воспылает жаждой мести и бросится с ножом ловить меня в темной подворотне. — Но тела. Даниил, их находят каждую ночь: раскрытые, с вырванными внутренностями. Твой дружок Бурах… — Или Рубин. Или любой мясник — благо их сейчас во множестве на улицах. Послушай, Артемий просто не тот человек… Андрей сжимает зубы и резко выдыхает. Ревность — внезапно понимает Даниил. Ревность и страх. Бураху нужно уничтожить Многогранник, а это равносильно пушечному залпу в сердце для Петра. Андрей не выживет без брата. И он ничего не может сделать. — Я вооружен, — говорит Даниил, на всякий случай проверяя рукой висящий на бедре пистолет. — Пойду по освещенным улицам. Посты военных на каждом шагу. Обещаю, я не буду соваться в подозрительные темные углы. Доберусь прямо до Омута, напишу речь и лягу спать. А завтра в это же время всё уже решится. Прекрати волноваться. Ты же знаешь, что для этих улиц завтрашней ночью все будет кончено. — Кончено, — эхом повторяет Андрей. — Тогда иди прямо сейчас. А то не отпущу. Даниил окидывает его оценивающим взглядом, улыбается — но всё-таки уходит. *** Первые же шаги по набережной становятся испытанием для нервов. В этом сплошном дожде не видно ничего на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. Откуда-то со стороны доносятся голоса, шаги — или это ему только кажется? Даниил чувствует себя идиотом. Хочет вернуться, наброситься на Андрея, толкнуть его к стене и целовать, пока из головы не выветрится вся дурь. А потом пойти в кровать, забыться до утра и быть только здесь и сейчас. Они впервые оказались вместе в день смерти Евы. Календарь сказал бы, что прошло четыре дня. Сердце — что целая вечность. Даниил, кажется, уже и забыл, что была какая-то другая жизнь до этой безумной, выматывающей беготни наперегонки с эпидемией, интригами и человеческой глупостью. Когда он приехал сюда, больше всего он хотел доказать, что победа над Смертью возможна. Сейчас он больше всего хотел спать, горячий ужин и помыться. С одной стороны — потому, что без обеспечения базовых потребностей человеческое существо не может в полной мере реализовать потребности духовные. С другой — потому что в этом городе, на этих улицах он сам стал свидетелем и участником неоднократных, уверенных побед над Смертью. Тех, которые возможно увидеть, ощутить, применить. Как еще живое сердце, что билось в его руках, изъятое из мертвого тела. Бурах сделал то, что Даниил считал невозможным — и сделал с легкостью, потому что был обучен этому с детства. Нет, всё-таки, если подумать, подозрения Андрея — полный вздор. Артемий не виноват в том, что родился в семье полуграмотного степного лекаря, склонного к мистике. Да, его мировоззрение не вполне вписывается в светские нормы, но нужно же делать поправку на шок. Потеряв в один вечер отца, всё имущество и доброе имя, немудрено удариться в определенные крайности. Когда всё кончится, Артемий больше не будет привязан к этому городу. Скорее всего, он вернется в Столицу, чтобы закончить обучение и получить диплом. Конечно, первое время будет тяжело… Даниил всерьез рассматривает вариант, в котором они уезжают вместе: ему нужно будет уладить кое-какие дела, а Артемий наверняка остался без места в общежитии и денег. Вместе будет куда легче… Даниил вдруг осознаёт, что рассеянно улыбается, глядя на окна дома Лары Равель. Ливень всё еще хлещет, а он совсем перестал замечать. Как глупо. Как глупо и как хорошо. Они уедут вместе. Или останутся вместе, если Даниилу суждено проиграть. Ему даже не очень страшно думать о возможном поражении — на мгновение. На одно чертово мгновение всё становится очень, очень просто. А потом что-то с тихим плеском соскальзывает в реку. Дождь шумит, до совета меньше суток, Даниил снова чувствует себя продрогшим и несчастным, ему хочется домой, — но там, справа, за железной оградой только что скинули в реку какой-то мешок. Или что-то похожее на мешок. А до ближайшего поста военных, как назло, идти далеко и неудобно. Даниил кладет руку на рукоять револьвера. За эти дни движение стало привычным: проверить барабан, снять с предохранителя, взвести курок. Приготовиться отнять жизнь у Потрошителя, если это в самом деле он. Очистить доброе имя Артемия. Убрать из города еще одну угрозу. Спуск к Горхону — по мокрой глине. Даниил делает шаг, другой, видит огромную фигуру, склонившуюся над лежащим человеком. Останавливается. Убийца поднимает голову и смотрит ему в глаза. — По канонам жанра, — говорит Даниил. — Ты должен сказать: «Я всё могу объяснить». — О да, — отвечает Артемий. — Могу. Даниил плохо видит его движение. Просто проходит мгновение — и ногу обжигает холодная сталь, и нога подгибается, скользит по мокрой глине. Он хочет выстрелить, правда, — но прежде теряет равновесие, падает и катится вниз, уронив револьвер где-то в начале пути. *** — Не пойми неправильно, ойнон. Я не хочу тебя убивать. Артемий срезает с него рубашку, аккуратно отпарывая по одной пуговице. Нож то и дело касается кожи, и Даниил вздрагивает каждый раз. Не от страха. От холода. — Ты еще можешь этого не делать. Я никому… — Тсс! — Артемий касается пальцем его губ. Даниил чувствует привкус крови, тепло кожи, след затянувшегося шрама. — Не надо. Я не хочу помнить, как ты нелепо лгал, пытаясь выторговать еще несколько минут. Это жалко. Даниил закрывает глаза. Ему страшно и холодно. — Я хотел уехать с тобой. Вернуться в Столицу. Ты бы получил диплом… С губ Артемия срывается тихий отрывистый смешок: — Устроился бы на работу в госпиталь. Вправлял бы переломы почтенным матронам и их чадам, пока ты бы занимался научной работой… — Ты хороший врач. — Даниил вздрагивает, когда нож в первый раз проходится по линии диафрагмы, едва касаясь, словно намечая линию. — Артемий, пожалуйста! Ты же не безумен. — У тебя красивое лицо, — говорит Артемий, мягко поглаживая Даниила по щеке. — Я не успел сказать раньше. Мне нравится на тебя смотреть. — Остановись. Мы бросим всё прямо сейчас. Уедем. К черту всё, пусть Клара пирует, — шепчет Даниил — и с внезапным ужасом понимает, что не лжет: — Уедем. — Прости, — виновато улыбается Артемий. — Сегодня уже слишком поздно. Он делает первый надрез. Даниил чувствует холод, а за холодом приходит боль. Нож прошел лезвием по ребрам, распарывая кожу, и почему-то Даниил понимает: то, что будет дальше, — очень страшно. Очень-очень страшно. — Жаль, что здесь и сейчас. — Артемий говорит странно, монотонно, словно в бреду. — Я бы раскрыл тебя на кургане Раги, как подобает. Суок приняла бы тебя, как приняла моего отца. Даниил поворачивает голову, надеясь увидеть реку, — но взгляд его утыкается в то, что осталось от предыдущей жертвы, и жалкие остатки отваги ретируются, уступая место панике. Лицо женщины нетронуто. Она была немолода, но всё еще хороша собой — до того, как предсмертный ужас оставил на ней свой след. Можно понять, что ее так напугало. Шеи нет. С позвоночника свисают ошметки кожи, сосуды и мышцы частично порваны, щитовидная железа грубо удалена. Ключицы вместе со всем мышечным сопровождением выкручены, грудина и ребра отсутствуют, равно как сердце, правое легкое… Он врач. Он не раз видел человеческие тела, участвовал в посмертных вскрытиях, он всё это видел, он всё это знает… Но здесь что-то не то. Нож пропарывает его кожу, начиная с рукоятки грудины. Идеальная точность. Артемий Бурах, наверное, мог бы стать очень хорошим хирургом когда-нибудь. — Зачем убивать? — спрашивает Даниил. — Что тебе дают эти смерти? — Смерти? Ничего. Мне нужна кровь, ойнон. И плоть. Это жертвы Суок, за которые она щедро награждает меня. Даниил хочет подняться, вскочить, ударить, — но тело словно ватное. Он может только наблюдать почти со стороны, как Артемий ласково, мягко проводит рукой по его свежим ранам, вызывая острую вспышку боли. — Прости, ойнон, — говорит он тихо. — Я хотел бы уехать с тобой в Столицу. А потом звучит выстрел. *** Артемий тихо охает, взгляд у него становится какой-то очень сосредоточенный, и после мгновения неподвижности он начинает заваливаться в сторону. Медленно и словно бы неохотно падает, задевает собой тело женщины. У нее нет легких. У нее нет гортани. Даниил мечтает о том, чтобы этого мгновения никогда не было, чтобы это оказалось страшным сном, — но он знает, что слышал явно. Раскрытая женщина стонет, и звук словно доносится отовсюду, словно оно здесь и уже не здесь. Андрей добегает. Падает рядом с Даниилом на колени, хватает его за плечи, трясет, что-то говорит. Бурах лежит на спине. Его навсегда застывший взгляд направлен в небо, дождь заливает глаза. Маленькая, на удивление аккуратна дырка в виске, — Даниил всегда был уверен, что выстрелом из револьвера можно скорее снести череп. Красивое лицо. Мы бы уехали в Столицу. — Помоги. Его нужно скинуть в реку. И ее тоже. Пока сюда не добрались военные. В четыре руки они избавляются от тел, а потом Андрей помогает ему идти. «Бандит», — говорят они постовым, и это всех устраивает. Нога болит, надорванные шрамы на груди болят, но Даниил всё еще точно в бреду. Только в Омуте, когда телесные раны оказываются промыты и обработаны, он позволяет себе осознать произошедшее. Паника накатывает волнами. Даниил дрожит, прижимается к Андрею, ему неважно сейчас, кто рядом: нужно живое, настоящее, горячее. — Я помню, — говорит он негромко. — Он рассказывал мне про Суок. Сидел вот здесь, на этой самой кровати, и рассказывал мне степные сказки. Она везде, эта тварь. Вроде как местное божество. И он её кормил. — Он просто свихнулся. Просто сошел с ума. — Андрей прижимает Даниила к себе, жестко, оставляя синяки. — И никакая мистика… — Неважно. Я хочу ее уничтожить. Сжечь раз и навсегда всех этих степных богов. Я это сделаю, я это завтра же сделаю, клянусь тебе, когда Блок отдаст команду, я хочу быть у орудий, я хочу смотреть, как всё это сгорит… — Даниил всхлипывает и запрокидывает голову. — Поцелуй меня. Сейчас. Андрей целует. «Я бы уехал с тобой в Столицу», — всплывает в памяти, и Даниил чувствует, как к горлу подступает комок. Он хочет рыдать, хочет драться, хочет вернуться на два часа назад, послушаться Андрея, никуда не идти, ничего не знать. — Мне нужен морфий, — вздыхает он. — Разбуди к полудню, хорошо? Не дожидаясь ответа, он тянется к саквояжу, достает шприц, достает ампулу — и вгоняет себе в вену полную дозу. Где-то на границе мутнеющего сознания вздыхает мертвая женщина, а по виску Артемия стекает одна-единственная капля крови.