Любовь её - химера?..

      Ещё один день прошёл зря. Я только и делала сегодня то, что обычно делала всегда: помогала в домашних делах Самии, морочила голову Игнасио Ортеге, училась фехтованию и испанскому у Эстебана, Деметриос преподавал мне науку приготовления самых разных полезных снадобий и особых духов, которыми женщины в гаремах пользуются. Узнала ещё больше про особые точки на человеческом теле, при воздействии на которые усиливается возбуждение. Надо на ком-то попробовать как-нибудь… Только жертву подходящую найду. Кстати, раз уж речь зашла о жертвах… Стараниями моего испанского монаха-доминиканца, по всей Флоренции ползли слухи, через нищих, о том, что я была похищена, а последний раз меня видели в родном городе Леонардо да Винчи, в компании какого-то подозрительного мужчины. Игнасио по-прежнему играл в ненависть ко мне перед синьором Лоренцо Медичи, кланом Пацци и приорами Сеньории. Ортега создавал у всех устойчивое ложное впечатление, что он считает меня воплощением зла и всего греховного на Земле. Он неплохо притворяется. Значит, не одна я по уши увязла во вранье. Немного утешает. Не я одна такая лгунья. Игнасио не было с обеда и до позднего вечера. Где его носило всё время? Зато сегодня он не делал поползновений в мою сторону, и то хорошо! Этот день моего пребывания в доме Деметриоса ничем не отличался от других. Почти. Всё как всегда. Те же занятия испанским языком и фехтованием, приготовлением лечебных снадобий и ядов, изучение воздействия на особые точки тела человека, чтение трудов Платона на скамеечке в саду Деметриоса и дела по дому. Где-то в одиннадцать часов вечера я легла спать. Заснуть удалось сразу, но только сон был беспокойный. Я постоянно вертелась с боку на бок, вздрагивала и вскрикивала. Во сне у меня было такое ощущение, что я падаю в какую-то пропасть с большой высоты, а когда я почти долетала до земли, уже предчувствуя своё падение, просыпалась, и потом снова забывалась сном. Невидимый мне палач заносит меч над моей головой, которую я склонила на плахе. А то мне и вовсе снилось, что чьи-то руки крепко сжимаются на моей шее, всё сильнее и сильнее, словно тиски, перекрывая воздух. Я снова просыпаюсь, принимаясь ощупывать свою шею. Уснуть снова удалось только через два часа. Пришлось прибегнуть к одной из успокаивающих настоек Деметриоса. Сны перестали мучить. Уж лучше вообще закрыть глаза и видеть во сне только чёрный туман, чем постоянно просыпаться от ощущения страха, который хлипким холодом терзает душу. — Ты не спишь? — услышала я сквозь сон мужской голос. — Фьора, пришло время. Вставай. Пришедший начал тихонько толкать меня в плечо, но я лишь недовольно застонала во сне и перевернулась на другой бок. — Фьора, вставай, лентяйка маленькая! — человек, в котором я узнала Игнасио Ортегу, когда еле открыла опухшие ото сна веки, сдёрнул с меня одеяло, но я тут же отобрала одеяло обратно, потому что была без ничего. Совсем. Это подразумевает то, что на мне не было даже рубашки. — Игнасио, я же не одета! — А в костюме Евы тебе даже лучше, — чёрные глаза Игнасио зажглись плотоядным огнём. — Боже, как ты хороша! Ты бесподобна! — Игнасио резко стянул с меня одеяло, припав губами к моему животу, чуть касаясь языком пупка. — Ты что делаешь? Оставь меня! — запаниковав, я принялась вырваться, но он крепко придавил меня к кровати, зажав рот рукой, и запечатлев поцелуи на шее, ключицах и плечах. Игнасио слегка покусывал мочку моего уха, медленными движениями ласкал языком ушную раковину, приведя меня в оцепенение. Его руки ласкали моё тело. Бёдра, низ живота, шею, плечи и грудь. — Игнасио, что ж ты делаешь? — попыталась я воззвать к его благоразумию. — Остановись! Но он заткнул мне рот страстным глубоким поцелуем, касаясь языком дёсен и кончика моего языка. Я всячески извивалась под ним и выгибалась дугой, чтобы избавиться от груза, который давил сверху. Ценой немалых усилий мне удалось высвободить руки, которыми я потянулась к графину, стоявшему на моей табуретке, рядом с кроватью, но Игнасио успел схватить мои руки и отвести их выше головы. Он-таки заметил, как мои руки вожделенно тянулись к графину, чтобы ударить им его! Бесполезно! На некоторое время оторвавшись от меня, но не отпуская, Игнасио принялся стаскивать с себя сутану. Он так спешил от неё избавиться, что у меня создалось ощущение, будто одежда душит его. У него на раздевание ушло мало времени. Но вот его руки неплотно сомкнулись вокруг моей шеи, горячие губы касались моих щёк и лба, закрытых век и кончика носа. Ортега спускался ниже к груди, продолжая меня удерживать. Когда он несильно прикусывал мои соски, я не могла сдерживать слабых стонов, вырывающихся из моей груди, против воли. Я ощущала какую-то внутреннюю раздвоенность. Одна часть меня этому всячески противилась и негодовала. Я хотела, чтобы меня оставили в покое. В мои планы не входило становиться полюбовницей монаха-расстриги! Боже, я не так себе всё представляла! Я бы никогда не подумала, что Игнасио решится принудить меня к близости с ним! Но вторая часть меня трепетала, охотно откликаясь на грубые и призывные ласки Игнасио. Я чувствовала возбуждение в каждом сантиметре своего обмякшего тела, которое грозило спалить меня изнутри! Как бы я ни пыталась бороться, а сладкая истома окутала меня, словно кокон. Чёрт возьми, моё тело предало меня! Я лежала, пытаясь собрать воедино остатки своего разума, в то время, как Игнасио целовал внутреннюю сторону моих бёдер. То, что происходило, было неправильно! Я не должна! Я замужем, и должна остаться верной мужу, хотя бы телом, вовсе не потому, что люблю его. Хотя бы ради того, чтобы его можно было попрекнуть моей верностью ему. Вот тогда я нанесу Филиппу по-настоящему сильный удар! — Нет, Игнасио, прошу тебя… — прошептала я, зажмурив глаза, чтобы он не увидел, как они наполнились слезами. — Если ты хоть немного меня любишь… Но он словно не слышал меня, лаская запястья, гладя щёки и мешая говорить, целуя в губы. Его левая рука обхватила мой затылок, приближая мою голову ближе к нему, а правой рукой он раздвигал мне ноги. — Отпусти меня, не надо! — я вырывалась из его объятий, отбивалась руками и ногами, пихая его в бока, живот и грудь. Царапала его и кусала. Это помогло. Не ожидавший от меня такой атаки, Игнасио ослабил хватку, а я скатилась на пол с кровати. — Игнасио, пожалуйста, не делай этого… — просила я срывающимся голосом, поднимаясь с пола, и торопливо надевая на себя короткую рубашку, кальсоны и зелёный костюм для верховой езды, который валялся рядом с кроватью. Обув сапоги, я подошла к открытому окну и села на подоконник, глядя в небо. Вновь полностью одевшись, Игнасио подошёл к окну и снял меня оттуда, поставив на ноги. — Фьора, что не так? — спрашивал он, стараясь скрыть гнев за напускным спокойствием. — Игнасио, это грех — прелюбодеяние… — Но твой муж не достоин твоей верности! — воскликнул он, грубо встряхнув меня, схватив за плечи. — Я это знаю, — прошептала я, утирая слёзы. — Но если и уходить от мужа, то с чистой совестью. Игнасио, у меня осталась только честь, понимаешь? — спросила я его горько. — Больше ничего. Ты не забеременеешь после близости, а вот я вполне могу. Как мне тогда быть? Я буду опороченной в глазах всех… — Фьора, так это же хорошо! — воскликнул восторженно Игнасио, подхватив меня на руки, покружив немного в воздухе, а потом опустил на пол. — Ты забеременеешь, тогда искать повода для расторжения твоего брака не придётся! — Но Игнасио, я же буду навечно опозорена, как женщина, которая утешалась в объятиях монаха-вероотступника, в отсутствие мужа… На нашем с тобой ребёнке будет клеймо приблудного… Ты этого хочешь? — Фьора, но мы же всё равно поженимся, когда я отрекусь от сана, а ты освободишься от уз брака. Игнасио погладил меня по волосам. — Игнасио, если я отдамся тебе, будучи замужней женщиной, то ты после свадьбы начнёшь во мне сомневаться, а я этого больше всего боюсь… — я поёжилась, будто меня пробрал насквозь холод. — Нет, этого не будет, обещаю! — заверял он меня. — Ты сам знаешь, что так будет. Ты будешь мучиться сомнениями: если я, когда ещё была замужем, изменяла мужу с тобой, ты начнёшь подозревать меня в неверности тебе. Это не даст тебе покоя. Ты будешь думать, а не изменяю ли я тебе точно так же, как я изменяла с тобой Филиппу. — Подавив в себе желание заплакать, я продолжила: — А зачем ты зашёл ко мне в комнату? — Я хотел тебе сказать, что выполнил обещание, но ты одурманила меня, — Игнасио усмехнулся. — Если ты хочешь, чтобы мы с тобой вели себя целомудренно, то спи в одежде… Я молча проглотила остроту. — Как скажешь. Так что с выполнением твоего обещания? — вернула я его к интересующей меня теме. — Марино и Иеронима мертвы, как ты того и хотела. Я бы мог показать тебе то место, где они нашли свою гибель. Собирайся. Мы идём туда, — самодовольная улыбка растянула рот монаха. — Я же знаю, что ты не поверишь, пока лично не убедишься. Когда Игнасио произнёс эти слова, я ощутила, как огонёк любопытства и азарта вспыхнул у меня в душе. К чему скромничать, мне хотелось посмотреть на мёртвых Марино и Иерониму! — Так чего ты сразу не сказал, когда пришёл? — я пылко расцеловала Игнасио в обе щёки. — Пойдём скорее! — Ты весь дом хочешь перебудить? — зажав мне рот рукой, спрашивал монах. — Иди за мной и чтобы ни звука. Сделав символичный жест, будто закрываю рот на ключ, я вышла из своей комнаты следом за Игнасио. Вот мы уже спустились по лестнице, идём к входной двери, обходя мебель. Я умудрилась удариться мизинцем о порог. Если бы не боязнь, что все проснутся, я бы точно закричала на весь дом. Вот, наконец-то мы вышли из дома и направились по направлению к Фонтелюченте, где Иеронима арендовала особняк для того, чтобы предаваться распутству с Марино. Идти к месту, куда меня вёл Игнасио, нам пришлось идти окольными путями. Мы миновали Фонтелюченте. Полная луна освещала дорогу, роняя на раскидистые вечнозелёные кипарисы и всё вокруг, свой слабый свет. Вдали слышались какие-то завывания. Испугавшись, я вцепилась в руку Игнасио и всю дорогу не отпускала её. Но когда я увидела небольшой полыхающий особняк из дерева, в нескольких метрах от нас, я резко выпустила его руку из своей. — Наконец-то, а то у меня уже рука занемела, — проговорил недовольно мой попутчик. — Игнасио, посмотри! — указывала я ему на здание, которое пожирали языки пламени. — Ты так удивлена, что я сдержал своё слово? — его чёрные глаза глядели на меня с иронией. — Неужели… — я зажала себе рот рукой. — Это и есть то самое место? — Хотела гибели Марино и Иеронимы? Ты её получила. Они были одни, так что невиновные не пострадали. Что до твоей тётки и её любовника, они не смогли выбраться. Задохнулись во сне. — А откуда ты знаешь? — спросила я. — Как мне узнать, мертвы они или нет? — Я видел, как Иеронима и Марино входили, но не видел, чтобы они выходили из дома. Я знаю, о чём говорю, потому что наблюдал за ними. — Боже, Игнасио, я так счастлива! — я крепко прижалась к нему, страстно целуя в губы, нос, щёки и лоб. — Любовь моя, это лучше, чем всевозможные дорогие подарки! Игнасио, обнимая меня и гладя мои волосы, отвечал на поцелуй со всем пылом, на который был способен. Мы стояли, сжимая друг друга в объятиях, а в нескольких метрах от нас догорал особняк, где Марино и Иеронима нашли свою смерть… Теперь, когда мой отец был отомщён, я чувствовала себя прекрасно. Больше не было чувства гадливости от того, что Иеронима и Марино безнаказанно разгуливают по Флоренции, дышат тем же воздухом, что и я. На душе стало легче, потому что Игнасио избавил меня от присутствия Марино и Иеронимы навсегда. Они оба, как я успела понять из короткого рассказа Игнасио, задохнулись от дыма и сгорели в неистовом пламени, которое взмывало до чёрных небес. Издалека до нас доносился вой, ухали совы, в небе светила полная луна, а место бесславной гибели Марино и Иеронимы догорало. Больше они не смогут наслаждаться жизнью и посягать на то, что принадлежит по праву моему покойному отцу…