Любовь её - химера?..

POV. Фьора             Я не помню, как я и Игнасио дошли до дома. Я только помню, что мы возвращались в дом Деметриоса извилистыми тропами. Я была слишком уставшей, чтобы идти самой. Тогда Игнасио нёс меня на руках всю дорогу, а я спала, склонив голову на его плечо. Проснулась уже в своей комнате. На табуретке стоял стакан тёплого молока и тарелка омлета с листьями базилика. Рядом лежит записка от Игнасио. Позавтракав, я вышла в сад подышать свежим воздухом. Так непривычно на душе. Легче и спокойнее, чем раньше. До сих пор не верилось в то, что Иеронима и Марино мертвы, что Игнасио действительно поджёг их особняк для уединений. Господи, никогда бы не подумала, что за суровостью Игнасио Ортеги скрывается пылкая душа романтика. Ни один влюблённый мужчина ещё не водил любимую женщину посмотреть на то, как в бушующем пламени сгорает дом, где как раз были мои враги. Никогда бы не подумала, что слова Игнасио — не пустые слова. Он действительно не обманывал меня, значит, любил. Вот только как мне быть? Мне-то что теперь делать? Раздеваться, ложиться на кровать и ждать, когда он соизволит прийти получать свою желаемую плату, которой он и так потребует от меня? Увлекательная перспектива, просто потрясающая. Всегда мечтала отдавать своё тело любому, кто что-то для меня сделает. Я не какая-нибудь уличная девка, чтобы расплачиваться своим телом. Ещё чего доброго, я забеременею! Как мне тогда быть? Если меня уличат в измене, с последующей за ней беременностью, то не представляю, что тогда будет. Но то, что правда окажется не на моей стороне, ясно, как день. Тогда уж Филипп будет иметь полное право убить меня за всё хорошее, как неверную жену, которая изменила ему в его отсутствие и забеременела от другого, посягнув на чистоту рода. Вот будет весело! Нет, такого преимущества Филиппу я не дам! Пусть он останется в виноватых, а не я! Вернувшись с маленькой прогулки по саду к себе в комнату, я переоделась в серое платье простого покроя, обула домашние туфли и спрятала сапоги с мужским костюмом, чтобы Деметриос или Самия с Эстебаном не догадались о моей вчерашней отлучке с Игнасио. Но рано или поздно они всё равно узнают о том, что Иеронима и Марино сгорели живьём в своём особняке возле Фонтелюченте. Потом зашла в дом, который встретил меня пустынным молчанием. Никого… — Куда все ушли? — задала я сама себе риторический вопрос, пожав плечами, проследовав в ванную комнату. Самии тоже дома не было, так что пришлось управляться самой. Я натаскала воды из колодца, нагрела воду на огне и наполнила лохань. Где-то два часа я нежилась в тёплой ванне, расслабившись и закрыв глаза. Открылась дверь, а вместе с нею в ванную проник прохладный воздух. — Двери, пожалуйста, закройте, — проговорила я, не открывая глаз. — Ты тут? — послышался голос монаха. — Игнасио? — удивилась я. — Фьора, я выполнил своё обещание. Иеронима и Марино мертвы. — Я тебе за это очень благодарна, — ответила я монаху, адресовав ласковую улыбку. — А долг платежом красен, Фьора… — И ты получишь то, что так жаждешь, — я игриво ущипнула его за кончик носа, продолжив потом опять заниматься мытьём своих волос. — Разве я не говорила тебе, что согласна после развода с Филиппом стать сразу твоей женой? — Ты мне об этом говорила, но слова твои ничем не подкреплены, — Игнасио нахмурился. — Милый, не сердись! — я мягко провела намыленной рукой по его щеке. — Когда ведьма, как ты изволил меня однажды назвать, даёт слово, она связана навечно… — наполовину вынырнув из воды, я начертила ногтем крест на левой груди. — Видишь? — Вижу! — я вздрогнула от неожиданности, потому что монах поцеловал меня в то самое место, где виднелся красный крестообразный след от моего ногтя. — Я же говорила, что тебе нет нужды во мне сомневаться… — я перехватила руку Игнасио и поцеловала её, прикладывая его руку к своим щекам. — А теперь дай мне, пожалуйста, себя в порядок привести, — мне хотелось, чтобы Игнасио покинул ванную комнату, мне хотелось побыть одной и всё обдумать. — Знаешь, я мог бы помочь тебе. — Игнасио запустил пальцы в мои волосы, принявшись массировать голову. Видя, что я тихонько застонала от удовольствия, он принялся делать мне массаж головы ещё сильнее. — Чудесные у тебя волосы… Густые, длинные, одно удовольствие их касаться. Они точно шёлк! — я почувствовала, как губы Игнасио коснулись моей макушки. У меня голова пошла кругом. В сознании всё перемешалось. С одной стороны, мне теперь не было особой надобности в монахе Ортеге. Он своё дело сделал. Я его не люблю, что бы он там себе не вообразил. А с другой? Его ласки, поцелуи и прикосновения перестали вызывать во мне холодную дрожь. Даже наоборот. Его ласки даже доставляли мне удовольствие. Они опьяняли меня, зажигали огонь в крови, даже сводили с ума, не побоюсь этих слов! А что же в нём такого отталкивающего? Красивый мужчина старше тридцати двух лет, не обрюзгший, пылкий, ещё молод!.. Если присмотреться, у него гордый точёный профиль испанского гранда, даже немного напоминающий хищную птицу. Чёрные глаза проникают в самую душу. Когда Игнасио смотрел на меня, чувство, что он буквально готов сжечь одежду на мне одним лишь взглядом, не покидало… Тонкие губы, когда он улыбается, а это очень редко, обнажают красивые и ровные белые зубы. Если бы монах почаще улыбался и не глядел на всех, как на закосневших во зле еретиков, на него могли бы заглядываться женщины… Я не любила Игнасио, но и холодного презрения больше не испытывала. Я его желала, как и он меня, не более того. — Тебе нравится? — шептал он мне в самое ухо, принявшись уже массировать мою шею. — Да, не то слово… У тебя такие сильные руки… — шептала я ему в ответ, закрыв глаза и откинувшись на стенку лохани, касаясь поверхности спиной. — Игнасио, можно тебя спросить? — Спрашивай, о чём угодно, — я ощутила его поцелуй на своём плече. — Ты девственник? — спросила я, повернув к нему голову. — Да. А почему ты спросила? — По тебе никогда не скажешь, — я тем временем подпиливала ногти пилочкой. — Если честно, я бы никогда не подумала, что до меня у тебя не было женщины. Ты для девственника слишком пылкий… Игнасио ничего на это не ответил, проведя рукой между моих лопаток и поцеловав за ухом. Я ничего не понимала, что происходит со мной. Похоже, что я и Игнасио поменялись местами. Теперь он стремился обольстить меня, а я, в отличие от него, этого не хотела. Хуже всего то, что я начала поддаваться его чарам! На минуту я представила, что будет. Я уступаю страстному желанию Игнасио обладать мною. Мы наслаждаемся, упиваемся любовной игрой в объятиях друга. Я отдаю Игнасио своё тело, вновь ощущаю силу мужчины и его жар. И тут возвращается с войны Филипп! А я, расслабившись в объятиях Игнасио, завернувшись в простыню, объявляю Филиппу, что пока его где-то носило, я успела полюбить другого мужчину и хочу расторгнуть брак. Что-то мне подсказывало, что Филипп бы убил меня за такое на месте, за компанию с Игнасио. Он бы не стал разбираться, кто из нас, я или Игнасио, кого соблазнил. Но эта была лишь мысль, рождённая воображением униженной и брошенной, оскорблённой в своих самых искренних чувствах, женщины. Одна мысль, что мой муж убьёт меня, когда узнает, разжигала во мне желание отдаться Игнасио, забыв обо всём: об узах брака, заповедях и условностях. Месть это, конечно, хорошо, но надо мне думать головой, а не сердцем. Сердце очень глупый орган. А вот трезвая голова на плечах — это всегда лучше. — Ты даже представить себе не можешь, как ты опьяняешь меня, — хрипло прошептал Игнасио мне на ухо. — У меня горит кровь в жилах, когда ты рядом со мной… Я сам не понимаю, что со мной происходит, да и не хочу понимать! — Игнасио… — Молчи, Фьора, молчи!.. — его губы в страстном порыве прильнули к моим губам, мешая что-то возразить. — Я люблю тебя… Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была моей! — Но Игнасио… — Сейчас, без лишних промедлений! — руки Игнасио спустились ниже, погрузившись в мыльную воду, настойчиво лаская грудь. — Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне одному! — О, да, моя любовь! — воскликнула я горячо, прижимаясь мокрыми от воды губами, к его руке. — Только твоя — больше ничья! — Ты как русалка, — усмехаясь, Игнасио осушает поцелуем капли на моих щеках. — Как Афродита, родившаяся из пены… — его руки спустились ещё ниже, лаская мой живот и бёдра. — Игнасио, скажи мне, а где сейчас Деметриос, Эстебан и Самия? — решила я его отвлечь от своей скромной персоны. — На рынке. — На рынке? Все трое? Почему меня никто не предупредил? — Они будить тебя не хотели. Ушли ещё в одиннадцать утра, — Игнасио гладил мою спину. «Некстати они на рынок ушли, — подумала я, — зря. Понятно, что монах так в открытую ко мне пристаёт. Защиты мне не у кого искать!» — Игнасио, прошу, не надо… — проговорила я, с трудом совладав собой, чтобы не потерять контроля. — Я больше не могу, невыносимо видеть перед собой красоту и не обладать ею! — Нет! — я не сдержала надрывный визг. — Почему?! — вскипел моментально Игнасио. — Я выполнил своё обещание, так чего тебе ещё? — Игнасио, я же говорила тебе, что стану твоей в полном смысле этого слова, когда получу развод и после нашей свадьбы! — я обратила на него мятущийся взор своих глаз. — Я так и знал… — проговорил Игнасио. — Лгунья! — я вскрикнула, потому что Игнасио отвесил мне неслабый подзатыльник. — Что? — с обидой и недоумением я смотрела на монаха. — Что я сделала? — Будто не знаешь, грязная тварь! — затем последовала пощёчина, столь неожиданная, что у меня перехватило дыхание. — Сукина дочь! — не обращая внимания на мои попытки сопротивляться, Игнасио схватил меня за волосы и довольно сильно ударил головой о стенки лохани, даже не отреагировав на мой вскрик. — Пожалуйста, успокойся, — попыталась я воззвать к нему. — Я успокоюсь, дрянь блудная! Я навсегда отучу тебя врать мне! Думала, я не знаю, что ты мне голову морочишь?! — руки Игнасио сжимались на моей шее, точно удавка. Тут я с ужасом поняла, что он хочет со мной сделать! — Нет! Игнасио, не делай этого, пожалуйста! — кричала я дурным и охрипшим голосом, в котором угадывались слёзы. — Пожалуйста! — цепляясь за его запястья, я пыталась убрать его руки от своей шеи, но он был слишком силён. Игнасио погрузил под воду мою голову, удерживая за шею и давя на лоб, чтобы я не всплыла, но я всё равно колотила по воде руками и ногами, что есть сил. — Раз не хочешь быть моей, так будешь принадлежать могиле! — был его ответ, который я смутно различила сквозь воду, которая попала мне в уши. Вода была у меня в ушах, заполняла рот и попадала в лёгкие через нос. Игнасио удерживал меня под водой, не переставая душить, а я извивалась, пытаясь освободиться и выплёвывая воду изо рта. Я билась, вырывалась, но у меня всё равно не получалось освободиться от Игнасио, руки которого надёжно удерживали меня под водой. Было видно, как перекосило лицо Игнасио от ярости, делая его похожим на Сатану. В голове я чувствовала тяжесть, шея немела, перед глазами поплыли какие-то чёрные точки и круги. Из моего носа текла кровь, смешиваясь с мыльной водой, в которой я отчаянно барахталась. Сквозь кроваво-мыльную воду я больше не различала ничего. У меня просто всё вдруг стало черно перед глазами, дыхания почти не осталось. Надо что-то делать, пока он не убил меня! Я где-то слышала, кажется, от Кьяры, что когда тебя душат, надо перестать двигаться. Тогда твой мучитель сочтёт тебя мёртвой и отвлечётся. А ты, тем временем, успеешь спастись. Я обмякла, больше не подавая никаких признаков жизни. Мои руки бессильно опустились вдоль тела, глаза закрыты, я даже не двигалась. Точно превратилась в плавающий мешок песка. Но это свои плоды возымело. Игнасио резко убрал руки от моей шеи. — Господи, Фьора! — услышала я его вопль. — Фьора, ответь мне! Но я не отвечала, притворяясь утопленницей. — Фьора, только не умирай! — Игнасио практически выволок моё мокрое тело на плитку и убрал пряди, прилипшие к лицу. — Фьора, скажи хоть слово! — монах хлопал меня по щекам, давил на живот и грудную клетку, сложив свои ладони крест-накрест. Взяв меня на руки, он сел на скамью и, положив меня на живот поперёк своих колен так, что моя голова была близко от пола. Одной рукой он разжал мне рот, а другой надавливал между лопаток. Я по-прежнему делала вид, что мне это не помогает. — Фьора, прости меня! Прости, ради всего святого! — Я был неправ, не умирай! Не оставляй меня… Я слегка кашлянула, прочищая горло и выплёвывая воду. Потом скатилась с колен Игнасио, ударившись об пол. Из носа вытекала вода вместе с моей кровью. Кашляя и хватаясь обеими руками за шею, я жадно ловила ртом воздух, который сейчас словно резал мои лёгкие. Но мне было приятнее ощущать своей кожей холодную плитку, чем деревянное дно лохани, где меня только что пытался утопить Игнасио Ортега. Посмотрев всё ещё мутным взглядом на полуживого от ужаса Ортегу и вытирая кулаком кровь, я встала с пола и, стянув с бельевой верёвки белую простынь, завернулась в неё. Выбегая из ванной комнаты на ногах, которые подкашивались от всё ещё не отступившего страха перед пережитым, я даже дверь не закрыла. Просто спешила поскорее в свою комнату, закрыться там и закутаться в одеяло, чтобы никто не тревожил! Поднимаясь по лестнице, я так торопилась, что несколько раз едва не покатилась кубарем, пока бежала к себе. Перешагнув порог своей комнаты, я закрыла двери на ключ и поскорее залезла под тёплое одеяло, нагретое за день солнцем, завернувшись в него с головой. Я помню только то, что я прорыдала, уткнувшись головой в подушку, где-то два часа. Всё это время у меня под дверью сидел испанский монах, вымаливал прощение и просил впустить. Как будто не понимает, что я его после сегодняшнего инцидента в ванной комнате видеть не могу, чего уж там разговаривать! Он мне до тошноты противен, меня наизнанку выворачивает от самого факта его присутствия на нашей грешной земле. Сейчас мне хотелось убить Игнасио Ортегу не меньше, чем Рено дю Амеля, Пьера де Бревая и Карла Смелого. То, что Игнасио пытался утопить меня, никак не укладывалось в моей голове. Но это не было простым кошмарным сном. Моя шея болела, на ней я обнаружила тёмные следы от его пальцев, когда немного пришла в себя и поглядела в зеркало. На виске красовалась ссадина. Нет, я совершила большую ошибку, когда приняла помощь этого безумца. Прав был Деметриос, предостерегая меня. Игнасио абсолютно несдержанный человек, который не знает меры своим страстям, которыми он ведом. Зря я не приняла всерьёз это предостережение. Сейчас я бродила по комнате, боясь выйти за порог. Игнасио перестал упрашивать меня, сидя у моей двери. Единственный звук, который я слышала, это шелест чёрного платья, которое я надела поверх нижнего серого. Выглядела я не лучшим образом. Заплаканная, с растрёпанными волосами, уже успевшими высохнуть. Насчёт ссадины на виске можно сказать, что я умудрилась пораниться об угол стола. А вот что соврать по поводу следов на шее? Пришлось мне маскировать их широкой чёрной лентой, завязав концы бантиком. Получилось очень мило. В сложную ситуацию я попала. И обвинять никого, кроме себя, не могу. Деметриосу тоже не пожалуешься. Я опасалась за его жизнь, за жизни Эстебана и Самии. Неизвестно, какую бы тогда подлость монах им учинил. Меня же он попытался сегодня убить. Что ему мешает покуситься на других? Так что жаловаться Деметриосу мне нельзя. Не приведи Бог, он с друзьями пострадает от рук монаха! Дом Иеронимы с Марино Игнасио таки поджёг. Кто даст мне гарантию, что то же самое не постигнет дом Деметриоса? Сейчас я остро ощущала свою беспомощность перед этим человеком. Несмотря на то, что мне всегда готовы прийти на помощь Деметриос и Эстебан, я была одинока. Рядом со мной никого не было, у кого бы можно было искать помощи и поддержки, чтобы это осталось без последствий для помощника. Кьяра мне ничем не может помочь, Хатун тоже нет рядом. Отец больше никогда не загородит меня от обидчика, не возьмёт на руки и не прижмёт к груди. Он всегда так делал, когда я была ребёнком и меня постоянно задирала Иеронима, цепляясь к моему чёрному цвету волос и обзывая цыганкой! Отец всегда находил на неё управу. Но это время прошло. В самом деле, не восстанет же благородный и добрый Франческо Бельтрами из мёртвых, покинув церковь Ор сан Микеле, отбросив в сторону плиты, чтобы явиться в особняк Деметриоса и придушить того подонка, который посмел поднять руку на его дочь? Милый отец, Франческо Бельтрами, если бы ты только был жив… Я бы отдала то немногое здоровье, которое есть у меня, даже половину своих отпущенных лет жизни, только бы тебя оживить… Но мне пора перестать мечтать о невозможном… Отца мне уже ничто не вернёт. Но это не значит, что я бы не исчерпала все средства, чтобы наказать виновных в его гибели. Рядом со мной не было моей милой и доброй наставницы Леонарды. Уж она бы точно Игнасио руки-ноги оторвала, вместе с головой, за то, что он осмелился меня бить и топить в ванне. Да она бы ему глаза выцарапала, на месте закопала! Леонарда любила меня, как родную дочь, хоть и была ко мне строга, не давала поблажек. Когда мне было больно или плохо в детстве, я всегда могла прийти к ней, поплакать у неё на руках, уронив голову ей на плечо. У Леонарды всегда находились для меня нужные слова, чтобы утешить. Помню, она усадит меня на кровать, достанет книгу сказок из шкафа, а потом и присядет рядом со мной, прижав к себе с материнской нежностью. Всегда становилось легче. Леонарда помнит, сколько я доставляла ей хлопот в пору своего детства… Она всегда сетовала, что я веду себя, как мальчишка-сорванец с улиц Флоренции, но не как девочка из уважаемой семьи. Каждый день Леонарда одевала меня в нарядные платья и туфельки, заплетала мне всевозможные причёски, какие только умела. А потом творилось настоящее, на её взгляд, святотатство, с моей стороны. Я, пока никто не видит, убегала из дома, прихватив припрятанную мальчишескую одежду. Расплетала мудрёную корону на голове из кос, чтобы дать свободу волосам. Зашвыривала куда подальше свои новенькие туфельки и переодевалась в укромном месте мальчишкой. Мне доставляло какое-то особое удовольствие бегать босой с мальчишками по улицам Флоренции, нырять в реку Арно с моста Понте Веккио. Лазать по крышам домов и церквей. Вызывать недовольство чванливой Иеронимы!.. Она чуть ли не багровела от злости, когда я пародировала на людях её манеру разговора и походку, её манеру злиться. Люди смеялись тому, как я точно высмеиваю тётку. А потом я убегала от разъярённой Иеронимы и пряталась в соборе Санта-Мария дель Фьоре или у Кьяры Альбицци. Хатун была в ужасе, мягко говоря, от моих проделок, от которых всегда стремилась меня удержать. Но если я уж что решила, так это из меня никакой палкой не выбьешь. Да, таков был мой второй мир, мои маленькие радости… Я всегда приходила домой вся в дорожной пыли и грязи, с разбитыми коленками и локтями. От причёски, сделанной утром Леонардой, не оставалось и следа. Я вечно приходила растрёпанная. — Ну что же это за ребёнок! — сетовала Леонарда, отмывая меня, с ног до головы, от того, что я успела собрать на себя за день. — Чертовка настоящая! И это называется девочка! Да ты ничем не отличаешься от уличных мальчишек! Фьора, где у тебя совесть, скажи мне на милость? Стоя в ванной, я недовольно надувала губы и закатывала глаза. — Господи, вся грязная, волосы растрёпанные, ленточки и туфли с платьями опять где-то потеряла!.. Да ещё и по крышам лазает! Свет не видел ещё такого ребёнка! — Леонарда… — делала я попытку её прервать. — Что «Леонарда»? — сердито передразнивала меня наставница. — Я уже знаешь, сколько лет Леонарда? Где это видано, чтобы девочка из приличной семьи так себя вела и в таком виде себя содержала? — Леонарда, учить меня тому, как должна себя вести и выглядеть девочка из приличной семьи, всё равно, что учить рыбу плавать! — Хороша была бы рыба, будь она похожа на тебя! — немного смягчалась почтенная дама. — На кого ж ты похожа, Фьора… Все коленки и локти ободраны. Волосы спутанные, пыльные и грязные. Да и тело не чище. Отмыв меня от пыли и грязи, одев в домашнее платье и тапочки, Леонарда наивно думала, что это всё. Но её уверенность таяла, подобно снегу весной, когда она открывала мой мешочек на золотистой верёвочке, который я любила носить на поясе. Леонарду ждало такое потрясение… В моём мешочке можно было найти: ржавые монеты, камни затейливой формы и цвета, слизней и улиток, траву и цветы. Леонарда ворчала ещё полчаса, вытряхивая всё моё добро из мешочка. Да, были времена… Только разбитое сердце не вылечит ничто. Даже время. Время только притупляет боль, а она сама никуда не исчезает. Она постоянно сидит где-то в глубине тебя, изредка подтачивая изнутри. Боль всегда с тобой, неважно, сколько времени ушло на то, чтобы её ощущать менее остро. Это на расшибленные колени и локти можно подуть и приложить к ним подорожник, чтобы всё прошло. Сердцу это не поможет. К сердцу не приложишь подорожник, на него не подуешь… Склеить разбитое сердце вновь можно, только трещины будут служить вечным напоминанием. Невольно я вспомнила о своём муже на одну ночь, графе Филиппе де Селонже. Приличных слов не могу найти, чтобы выразить к нему своё отношение. Попадись он мне в эту минуту, не уверена, что я бы не огрела его от всей души табуреткой по голове или не отравила за трапезой… Когда я выходила за него замуж, я надеялась, что обрету счастье в браке. До встречи, а потом и свадьбы, с Филиппом, я думала, что ни один мужчина не сможет полюбить меня с моими чёрными волосами, которые не вписывались в канон красоты. Я завидовала золотоволосой Симонетте Веспуччи, которую любит Джулиано Медичи. Я считала себя некрасивой только потому, что родилась брюнеткой. Поэтому мне казалось, что молодые люди, если и ухаживают за мной, то делают это из корыстных побуждений, польстившись на деньги моего отца. Я надеялась, что Филипп вернётся за мной во Флоренцию, когда кончится война. Мы с ним заживём, как счастливая семья. Мы будем во всём друг другу опорой и поддержкой, я стану матерью его детей. Мне хотелось, чтобы у нас первыми родились мальчики-близнецы, а потом красавица-дочка. Мальчиков я бы назвала Франсуа и Филипп, а девочку Марией… Я была готова быть любящей и верной женой своему мужу Филиппу и хорошей заботливой мамой нашим детям. До того, как я узнала истинную причину своего скорого замужества, я очень жалела, что не забеременела в первую брачную ночь во Фьезоле. Я так хотела, чтобы у меня под сердцем зародилась новая жизнь, и по палаццо Бельтрами бегала маленькая копия моего мужа! Мне хотелось, чтобы малыш напоминал мне о его отце, который сражается за Карла Смелого. Чтобы этот ребёнок везде совал свой любопытный маленький носик, чтобы он лазал по моим шкафам и переворачивал там всё вверх дном… Боже, как я была бы тогда счастлива! Тогда бы мне не казались одинокими те месяцы, что прошли после моего замужества! Я часто представляла, как через девять месяцев после той ночи я стану матерью сына или дочери, как Филипп возвращается за мной, приезжает к моему отцу домой, а я передаю ему на руки маленького ребёнка, ЕГО ребёнка, сына или дочь! Филипп недоумевающе глядит на ребёнка, нежно прижимая к себе, целуя в лобик и щёчки… Я видела себя законодательницей мод при бургундском дворе… Ага, держи шире карман, дура сентиментальная! Мой муж и не думал забирать меня к нему на родину, представлять при дворе и вообще жить со мной, звать меня своей женой. Смерть на поле боя была ему милее меня, женщины, рождённой от кровосмесительной и прелюбодейной связи брата и сестры, Жана и Мари де Бревай… Вряд ли бы моего мужа волновало то, что я связалась с монахом Ортегой. Его не волновала я, с чего его будет волновать то, что его законная нелюбимая жена, некая донна Фьора де Селонже, оказалась во власти человека, который совершенно не умеет сдерживать своих желаний? Что Филиппу до того, что Игнасио Ортега хотел меня убить за то, что я не отдала своё тело, в благодарность за подстроенную гибель Марино Бетти и Иеронимы Пацци? Это в моих глупых и наивных мечтах Филипп убьёт собственноручно любого, кто хоть волос на моей голове тронет… Вечер ещё не наступил, но я легла спать, не съев за день больше ни крошки. Поскорее бы вернулись Деметриос, Эстебан и Самия!