Ako.Shiro.Kuro.

С выбором одежды произошла заминка – любимая черная майка была в стирке, вся в крови, как и подавляющая часть его вещей, а белая футболка окончательно пришла в негодность, рванная и дырявая. Пришлось одеть черный же гольф, и аккуратно закатать на шее слишком длинное горло, кривясь от неприятного ощущения прилипшей к коже одежды. Этот гольф – насмешливый подарок старого друга – бесил Тсунаеши не меньше других вещей в его жизни в целом, и гардеробе частности, но лучшего варианта у него не было. В принципе, ему не стоило так заморачиваться вообще – в Токио на него и голого не обратили бы ровным счетом никакого внимания, но Тсуна был жуткий педант. Все в его комнате было в хрупком порядке, который он никогда не смел портить, и жутко злился, когда что-то оказывалось не в тех местах, что он для них приготовил. Спасибо всем богам, у них с братом были разные комнаты, иначе бы Тсуна не посмотрел ни на какие особые права брата, ни на его положение в Вонголе, о котором этот утырок даже не знает, и просто придушил бы его в ночной тиши. Придушил бы тем самым шарфом, который лично для него привезла жена Девятого Босса – ещё один особый подарок, отмеченному сыну Савады Емицу. Шарф был красивый, кашемировый, сине-серебристый, тонкий и очень мягкий, Тсуна понял это, коснувшись его лишь единожды. Быстро натянув черные рваные джинсы, и завязав кеды самого малюсенького размера на ногах, довольно улыбнулся своему отражению в зеркале и надел на волосы черный ободок, убирая слишком длинную челку назад. Управившись с внешним видом, легким привычным движением подхватил с пола футляр для телескопа и окинул взглядом свою комнату. Непримечательная, с низеньким потолком, уходящим под откос – его комната как раз у самого ската крыши – с простыми обоями и стареньким компьютером на столе. С ужасающими бежевыми обоями на стенах, с простой кроватью в углу, с маленьким шкафом – минимализм явно его стиль. Только цветы, заполняющие комнату, как-то развеивают общую, слишком простую, атмосферу. И все равно – все безликое, пустое, поверхностное, потому что даже на стенах нет плакатов, говорящих об увлечениях, свойственных каждому нормальному мальчишке, нет стопок комиксов или компьютерных игр, ничего нет. Пусто. Ничто в этой комнате не расскажет вам о Саваде Тсунаеши, о его жизни. Вообще ни о чем. Тсуна медленными, вдумчивыми и немного напряженными шагами снова спускался со ступенек, осторожно перебирая ногами, поднимая их чересчур высоко, чтобы не навернуться, хотя его ногам так и хотелось снова запутаться. Сколько бы он не пытался, избавиться от этой ужасающей неуклюжести в простой жизни не удавалось. Это была общая их с братом черта, и парня она тоже изрядно бесила, по понятным причинам. Мама нашлась в гостиной, и Тсунаеши по привычке застопорился, боясь отвлечь её, и просто сверлил фигурку на диване взглядом, мягко осматривая каждый сантиметр угловатой, поломанной позы матери, положившей ногу на ногу, и оперший локоть на ногу. Он с непонятным никому, кроме него самого восхищением, следил за сизыми струйками дыма от сигареты, за мерно поднимающимися плечами, почему-то теперь казавшимся острыми, за сутулой спиной, за острыми позвонками, выпирающими из-под тонкой ткани домашнего платья. Тсуна наблюдал эту картину не в первый раз, и все равно не мог уместить в голове оба образа, которые открывались ему в любимой матери. Сыто-довольная, зажиточная и ни о чем не думающая домохозяйка, только и умеющая, что ворковать со своими детьми. Так и не приучившись их ругать, а только холить и лелеять, не делая в сыновьях различий. Женщина, готовящая ему самые вкусные обеды, и связавшая ему его собственный, зелено-серебристый, шарф. Женщина, ласково залечивающая его маленькие ранки, и громко охающая на каждый ушиб сыновей. Беззаботная и даже глуповатая, ведущаяся на любые отговорки, будто бы ребенок, в огромный розовых очках. И эта женщина, сейчас нервными движениями отводящая от когда-то тепло улыбающихся губ никотиновую палочку, и смотрящая куда-то в стену невидящим взглядом избитой собаки, покореженной жизнью, но, почему-то, не сломавшейся. С криво изогнутыми губами, в беззвучном горьком смешке, в злобном крике упрека за свою тяжелую, скверную жизнь. С этими лицемерно сияющими глазами, довольно глядящими на младшего сына, который, даже видев её, все равно неуверенно мнется на пороге, нервически сжимая пальцы на ручке футляра. Все в её фигуре, намеренно изломанное и наполненное туманом расслабленности, не обманывает его наметанный глаз, увидевший за всем этим иступленное желание напасть, готовность сражаться и ломать других, в месть за свои страдания. Лицемерие – хорошая штука. Надо потом когда-нибудь поблагодарить Куроши за то, что научил его ей. - Мам?- Тсуна привычно тянет, лениво улыбаясь и медленно моргая. Женщина улыбается мальчику, и откидывается на спинку светлого дивана. - Уже идешь? - Пора бы, это задание уже две недели лежит, у меня сроки горят, а с Акаши станется оставить меня с носом за долгое промедление. Но знаешь,- мальчик задумчиво закусывает губу, смотря на мать, лениво курящую свою тонкую сигарету, - если бы это было хотя бы на десятую часть так важно, как описывал Сей… - Ты знаешь его любовь к преувеличениям, Еши,- женщина качает плечом и улыбается сыну,- Он ведь театрал, да и должен же кто-то отыграться за сто двадцать лет ожидания? Будет доставать тебя до конца твоей жизни. - А то я не знаю,- фыркает, обиженно надув губу и быстро клюнув мать в округлую щеку,- но и за это ему большое спасибо, а то я совсем зачахну без стоящих споров. В этом захолустье ни с кем не поспоришь, а жаль. Ладно, я ушел! Громко захлопнув дверь под веселый, но несколько вымученный смех матери, оглянулся на улицу, рассматривая стремительно синеющее небо. Вечер облачный, прохладный от недавно прошедших дождей, с суровым для весны ветром и ощущением приближающейся жары, которая превратит города в парилки. Тсуна недовольно фыркает, потому что терпеть не может жару и, надев схваченную с вешалки кепку пониже, почти на самые глаза, и быстро натянув на лицо черную маску, шагает в сторону местной станции, спеша на восьмичасовой поезд в Токио. Пробегающий мимо него Хибари окидывает его подозрительным взглядом, но не останавливает, и Савада преспокойно продолжает путь к своей свободе, желая поскорее избавиться от сладкой тишины затихающего городка, и раствориться в шумящей живой толпе столицы. Токио Тсуне тоже не нравился, сказать честно. Тсуне вообще ничего в его жизни не нравилось, и он был из тех людей, у которых ненавистными вещами было все, от кровати и подушек, до мироустройства. Он с легкостью находил минусы даже в идеальных вещах, и терпеть не мог все, что бы его ни окружало. Токио был скопищем всего, чего хотел получить Тсуна, он был просто воплощением свободы – самовыражения, слова, действий, всего, чего так не хватало парню. Но он терпеть его не мог. За широкие улицы, за кучи иностранцев, за высокие цены на билет любимой группы, за манящие запахи каждого мало-мальски успешного кафе. Просто не переваривал, хотя ночами только и мечтал оказаться там, слушать шумящие за окнами машины вместо кроткой тишины родных улиц. Из двух зол он просто выбирал меньшее. Токио горел хоть каким-то огоньком жизни, пусть и наполненной глупыми, ничего незначащими, вещами. Он горел жизнью действенной, показушной и надуто-преувеличенной, какой горит любая столица мира, куда не глянь. Все выставлено напоказ, все сияет и блестит, привлекая туристов и простых жителей глубинок, все выглядит невероятно огромным и невероятным. Нормально для любой столицы, но и тут были свои, отличные от других обычных столиц, особенности, как и в каждом неповторимом месте. Люди были одинокие и будто бы насильно сбитые в кучи, хотя и ненавидели толпы. Люди были яркие, преувеличенно жизнерадостные, пытающиеся таким способом разукрасить свою серую скучную жизнь. Все, как и везде, и это даже несколько утомляло Тсунаеши, умевшего глядеть не только приближено, внимательно и вдумчиво, но и обобщенно, просто рассматривать и так и эдак, с целью больше понять людей. Понимать выходило не то, чтобы очень хорошо, все же он не его «великие и мудрые» наставники, но определенный нюх был. На ложь, на опасности, на другие немного незначительные для других вещи. Он не был мастером дедукции – для него было слишком затратным столько времени уделять лишь деталям, - но он был хорошим эмпатом и интуитом, легко находил нужные рычаги давления, даже не прилагая особых усилий. Ну, хоть что-то ему давалось без усилий, хоть чем-то наделила природа, кроме женоподобной внешности и брата с отцом, достойных разве что презрительной усмешки. Позор, да и только. Хотя, нет, снова выставляет себя лжецом, Природа ещё дала ему имя рода Первого Вонголы, что и сделало ему много проблем, но проблем даже приятных. Благодаря им он чувствовал себя хоть немного живым, иначе бы и вовсе по миру бы пошел. Стал бы неудачником настоящим, а не мнимым, каким был в самом деле. - О, Ешико ты снова тут. Надолго к нам?- приятный тучный мужчина с жиденькой козлиной бородкой с отеческим довольством смотрел на мальчика, стоящего посреди главного зала музея Новейших Технологий. Мальчик стянул маску для лица на подбородок и с огромной внимательностью разглядывал сферу посреди залы, с изображенным на ней космическим пространством, и с интересом, обычно ему не присущим, вчитывался в информацию, написанную на стенде. - Думаю, на пару часов. Мне нужно закончить проект и вернуться к брату,- со снисходительной улыбкой отвечал мальчик, проводя пальцем по сфере, сравнивая фото на ней с информацией, и согласно чему-то кивал. - Конечно-конечно, твой астрологический проект, помню-помню,- директор музея вежливо покачал головой, сложив руки на своем животике, и медленно начал крутить большие пальцы,- можешь пойти в тот кабинет, что мы тебе выделили, он пуст, как и всегда, а твои расчеты так там и лежат, я не разрешал их убирать. - Вы как никто знаете о моей нелюбви к местным уборщицам и аспирантам. В них нет души,- мальчик прищурил свои карие глаза и кивнул мужчине, на что получил такой же внушительный и понимающий кивок, приправленный лукавым взглядом, едва не потерявшемся в морщинистых расплывшихся щеках директора музея. Поняв, что больше с ним никто разговаривать не намерен, Тсунаеши, или, как правильней будет назвать его для контекста, Ешико, преувеличенно бодрым шагом направился к выделенному ему кабинету, намереваясь устроить себе приятное времяпрепровождение и достойное оправдание на любые последующие расспросы. С кабинетом была целая история, и если бы не бывшие учителя, ныне единственные на памяти друзья, которых он тоже ненавидел, то не было бы у него этого кабинета, а значит, надо было выдумывать что-то новенькое для изобретения алиби. Кабинет был небольшим, минимально заставленным мебелью: письменный стол ютился у стены против фасадного окна с балконом, шкаф с небесными картами и другими справочниками рядом с ним, да три стула. Рядом со столом один, табуретка на трех ножках стояла у пластиковой двери на искусно выполненный балкон, кресло стояло рядом, оставленное тут как бы по ошибке, для гостей, потому что диванчиком Ешико так и не разжился, да и кресло сюда поставили специально. Хотя гостей в его «лаборатории» не наблюдалось, парень не нашел нужным его куда-нибудь сплавить. Даже наоборот – переделал его для собственных нужд. По привычке закрыв кабинет изнутри, парень осторожно, даже как-то любовно положил футляр для телескопа на письменный стол и подошел к пресловутому креслу, снимая его заднюю панель, и открывая вид на прелестный тайник, в котором преспокойно покоился телескоп, поцарапанный кое-где, со смывшейся надписью производителя и поломанной треногой, сложенной рядом, которую парень так же из тайника достал. Быстро приладив панель на свое место, Еши лениво вышел на балкон, наблюдая за размеренно-ускоренным течением жизни ночной столицы, при этом устанавливая покосившуюся вправо треногу на балконе и прилаживая к ней телескоп. Выполнив глупые и нетрудные действия, парень посмотрел в трубу, и убедился, что неба из-за туч не видать, спокойным шагом и чистой душой зашел обратно. Черканув пару типовых записей в рабочем дневнике, и посмотрев на почти готовую карту ночного неба, мальчик снова взял в руки квадратный футляр, и открыл неприметное, узкое и высокое окошко, которое спряталось как раз между столом и шкафом. Оно открывало вид на нелицеприятную побеленную стенку соседнего здания, почти голую и не могущую похвастаться даже прорезями окон. От того окошка к стене здания вела немыслимо как перекинутая пожарная лестница, как известно поднимающаяся не только вверх, но и опускающаяся вниз. Так как промежуток между двумя зданиями был слишком мал, опустить пожарную лестницу вниз не представлялось возможным, но она образовывала довольно удобный мостик к парапету соседа. Тсуна привычно перелез через окно, и, натянув капюшон тоже вытащенной из тайника толстовки, ловко перебрался на крышу здания-соседа, а оттуда, подобно любому уважающему себя киллеру – к месту нахождения своей цели, прыгая по крышам и лазая по пожарным лестницам. Ждать пришлось довольно долго – чиновник изволил устроить себе долгий обед, после получения очередной взятки. Не то, чтобы этот дядька-толстосум слишком уж мешал корпорации Акаши – этой корпорации в принципе было трудно помешать, просто он был неприятным коллегой, который решил, что сможет отстегивать себе кругленькие суммы с красочного бюджета концерна. А ещё у него в записи был один нелицеприятный видеоролик с господином Акаши в главной роли, чем он пытался шантажировать Босса. Запись у него изъяли буквально на днях, что, кстати, должно было произойти после его кончины, но у Ешико были на это другие планы, поэтому он лениво потирал свою снайперскую винтовку – ничего примечательного, все как у всех, сидя на крыше бизнес-центра, соседнего с отелем, в котором изволил отдыхать чиновник. Ветерок был пронизывающий, но толстовка хорошо согревала, а родное оружие – успокаивало расшалившиеся нервишки и подходившее к концу терпение. Он не любил ждать. Конечно, в некоторых случаях это было полезно и даже мудро, но сейчас Саваде не казалось крайне мудрым в очередной раз заболеть из-за очередной ничего незначащей цели, за которую ему даже не заплатят. Мужчина довольно улыбался и прижимал к груди новехонький чемодан с деньгами. Еши мимолетом подумал, что чемоданчики для денег, это прошлый век, а потом привычно устроил винтовку на треноге, став перед ней на колено, и прищурив левый глаз для прицела. Курок спускался хорошо, плавно и без надрывов, пуля летела тихо, но как обычно метко, прямо в глаз и насквозь, как и целился парень. Это не было уже чем-то из ряда вон для него: он элитный убийца, его обязанность – убивать мешающие Семье и его Альянсу цели. Уже даже не вызывало ажиотажа и какого-то подъема в надежде развеять скуку, потому что это стало его личными серыми буднями. Убил, замел следы, послушал новости о себе, убил, замел следы… Что-то вроде личного замкнутого круга с перерывами на школьные побои и скучные бумажонки Дисциплинарного комитета, которые он мимоходом просматривал, вплотную занимаясь своей, личной документацией. Вы, конечно, заявите, что четырнадцать лет – не слишком большой возраст для убийцы и хозяйственника, ещё и с таким цинизмом относящегося к убийству? Ну, Ешико с легкостью отправит вас в путь не столь отдаленный. Когда он прежним путем вернулся в музей и убрал пожарную лестницу наверх, вокруг уже все бурлило от новости о новом убийстве. Тсуна оперативно убрал толстовку и следы своей деятельности по положенным им местам, и снова сел за стол, усердно вычерчивая на карте новые названия созвездий, выделенных особой пунктирной линей. Это дело требовало определенной сосредоточенности и времени, поэтому больше трех-четырех названий парень за раз не делал, зато витые английские буковки смотрелись на карте крайне презентабельно. - Ешико! Открой, пожалуйста, дверь. Господа детективы желают поговорить с тобой,- нервно прокричал ему с той стороны двери директор музея и Еши послушно встал из-за стола, поправляя очки, которые помогали ему корпеть над созданием подписей, надписей и сносок немного дольше, и пошел открывать дверь. - Лейтенант Хибари, сержант Харуно,- сдержанно поздоровался с ним мужчина средних лет, легко кивнув и просверлив его тщедушную фигурку сканирующим взглядом. - Ешико Широхиме,- кивнул в ответ мальчик, так же сдержанно и спокойно,- провожу тут исследование, и вы мне очень мешаете. - Просим прощения за наше вмешательство, но через два квартала от вас полчаса назад погиб невинный человек, и мы все ещё имеем возможность поймать преступника по горячим следам,- холодно отрезал лейтенант и в упор посмотрел на парня, - поэтому позвольте задать вам несколько вопросов. - Да что мне до ваших невинных людей, у меня сроки горят, а половина карты ещё не подписана,- шипяще отозвался парень и сложил руки на груди, - простите, в кабинет не пущу, там краской воняет и лаком, работка кропотливая и нервная, не люблю, когда кто-то чужой вертится под моим ногами. Парень лениво оперся на косяк и шаркнул ногой о пол, с прищуром глядя на сержанта и вежливо улыбаясь, как и учили. - Господин Широхиме, не видели ли вы чего-нибудь подозрительного? – девушка, что была в паре с лейтенантом, была более наивна и проста, из-за чего легко перенесла насмешку от парня, ниже её на пол головы, тогда как господин Хибари этого, кажется, не вынес. - Нет, к превеликому сожалению корпел над своим трудом, да и из моего второго окна можно разве что на голую стенку смотреть. А до балкона мне с места далековато. И не слышал я ничего – слишком занят стоящим делом, мне некогда слушать, что вокруг происходит,- парень улыбнулся и спокойно ответил ещё на парочку ничего не значащих вопросов девушки, которая записывала каждое его слово, и все время поглядывал на Хибари, который сверлил его тяжелым взглядом. Этот Хибари-старший ещё один борец за справедливость, только что менее кровожадный и более утонченный. Тсуна сразу учуял одну породу в одном только взгляде, что у отца, что у сынули как две капли воды сходящимся. Выбить бы спесь с этих горделивых мешков дерьма, да радости от этого мало будет, только руки замарает. Холенные, утонченные самоуверенные идиоты, даром, что вроде бы взрослые и здравомыслящие. Хотя с такой любовью к странного рода справедливости в их здравомыслии Широхиме все ещё сомневается. Когда от него, наконец, отстали, парень оперативно собрал свои вещи, положил почти готовую карту в приготовленный для неё футляр и повесил его на плечо, в другую руку взяв свой мнимый телескоп-винтовку, и отправился поскорее к дому. Дом, милый дом с язвительными братьями и их слугами, мечтающими его убить. Что же может быть лучшим продолжением утомительного дня?