Одержимые

      … Её бывшие соратники отступили, понеся большие потери. Хотя Он на это сказал «сбежали зализывать раны, никчёмыши», с особенным намёком взглянув на неё. Его глаза странно подсвечивались в рассеивающихся сумерках, как у монстра какого-нибудь. В такие моменты Дафна сомневалась, что в роду её заклятого любовника не было никаких чудовищ, терзавших человеческую расу на заре Волшебного Измерения. Или демонов.       Может, это всего лишь игра показывающегося на горизонте любопытного солнца? Феникс его знает. Но Андреа казался особенно жутким. Тем более, на этот раз победа за ними. За Ним, вернее. Даф больше всего хотела, чтобы Он проиграл и оказался на скамье подсудимых. Если Он одержит победу в этой войне — всему придёт конец.       Светлые — чёрт возьми, как странно называть так тех, с кем ты прежде сражалась бок о бок — так спешили спасти свои жизни, что не успели забрать своих павших собратьев. Те, холодные и одревесневшие, лежали на такой же холодной и одеревеневшей земле вместе со своими павшими врагами, коих было меньше. А те, в ком ещё теплилась жизнь… Им осталось недолго. Психопаты добивали их резким движением штыка. Или меча. Или другой остро заточенной штуковины, что у них имелась.       Огненная Дева (бывшая Огненная Дева?) больше не испытывала сильного желания отвернуться от этого кошмара. Она больше ничего не чувствовала, когда смотрела на искорёженные окровавленные тела. Залитая алой и чёрт-знает-какого-цвета жизнью почва больше не вызывала в ней физического отвращения — её не тянуло блевать. Она думала лишь о том, что всё наконец-то закончилось. Та чудовищная буря, что разыгрывалась в ней в бою, постепенно утихла, и женщине хотелось уйти в лагерь поскорее. Скинуть с себя ненавистные доспехи, принять душ, смыть засохшую кровь с рук и лица, замазать раны и лечь под боком у Андреа. Затем заснуть. Удивительно, но после того, как она ушла к Нему, кошмары испарились. Разве что ей иногда видится осуждающий взгляд отца и фантасмагоричная сцена его убийства, где убийцей выступал Мордгиериг. Вспомнив об этом, Даф поёжилась. Быть такого не может. Или…       — Всё в порядке? — спросил доселе молчавший Андреа, глядя на поле боя.       — Да, всё отлично, — после секундной заминки ответила она, обнимая себя за плечи. Бандиты забирали раненых дружков на носилках, а мелкие адъютанты оценивали их (нет, Его) потери.       — Вот и славно, — он улыбнулся, не переставая разглядывать развернувшуюся перед ним картину. Вернее, любоваться. Сбоку она не видела выражения Его лица полностью, но доступная ей половина скривилась в неописуемом довольстве. Сколько она помнила Его настоящего, Андреа видел в смерти и насилии особенную эстетику, недоступную ей. И это пугает по сей день. Кто знает, вдруг следующей жертвой станет она сама. Вдруг он свихнётся окончательно?       Всё подходило к концу, и, получив короткий приказ от Мордгиерига, все начали постепенно отходить к лагерю. Дафна тоже попыталась уйти, но Он неожиданно схватил её за запястье. Сердце пропустило удар.       — Останься. Я скучал по тебе.       — Я тоже, — из себя она смогла выдавить лишь шёпот.       Они не виделись целую неделю: Дафна по своей инициативе устраивала засады и проводила разведки неподалёку от Магикса, а Он, всё же не желавший отпускать её далеко от себя, отсиживался у себя в замке и строил планы на грядущие месяцы. Этот ад и не думал заканчиваться, и днями, вечерами, ночами, когда выпадала возможность немного отдохнуть, Хранительница думала обо всём, что ей пришлось пережить, и об Андреа, причине всех её злоключений. Почему она с Ним? Почему она не может разорвать этот порочный круг и задушить в себе эту страсть, что лишает её силы воли? Ответ был слишком простым. Ей надоело бороться с собой и тем, что можно назвать чувствами к Андреа. Тело не обманешь. Сердце — тем более. Она проиграла эту духовную войну и сдалась на милость победителю.       Чёрный маг аккуратно, почти благоговейно снял с неё латную перчатку, притянул руку к своему лицу и прислонился губами к тыльной стороне ладони. Всё внутри всколыхнулось и вспыхнуло от относительно невинного прикосновения — даже в Его прикосновениях рука-к-руке чувствовался огонь, который заставлял всё в ней таять. Поэтому Даф поспешно выдернула руку из цепких объятий. Иначе она не выдержит. Она тоже скучала по нему и на твёрдых кушетках проваливалась в невыносимые влажные дрёмы. По сути Мордгиериг — единственный, кроме матери, (не)человек, который принимает её любую, какой бы она грешницей и клятвопреступницей ни являлась. Отца больше нет, а остальные, кажется, отказались от неё. Ни на одно из её писем ответа не было. Или Андреа их перехватывал. Велика вероятность, что Он знает о том, что она не может отрезать пуповину, соединяющую её с прошлым.       Но если бы Мордгиериг знал об этом, он бы сразу ей сказал, нет? Или он специально молчит, выжидая подходящий момент, чтобы ткнуть её носом в её собственное двуличие? В Его духе, несомненно, — втоптать кого-то в грязь, особенно когда этот кто-то так беззащитен. Например, прямо сейчас. Но сейчас Андреа снова любовался развернувшимся перед ним видом покалеченных остывающих кусков мяса. Его ладонь в латной перчатке с чёртовыми когтями очутилась на талии Огненной Девы. Та напряглась.       — Красиво, не правда ли?       Женщине больше не хотелось блевать от подобных зрелищ, но от них всё ещё неприятно сосало под ложечкой. Это неправильно. Это были её бывшие соратники, которые боролись за жизнь под открытым небом без тирании Тьмы. Она сражалась на их стороне, пока Мордгиериг не заманил её в ловушку. Вот только поняла Дафна это слишком поздно. Ловушка захлопнулась, все замки, ехидно скрипнув, защёлкнулись. И ныне она вынуждена стоять здесь, бок о бок с Ним.       — Знаешь, мне в последнее время особенно понравилось смотреть на то, как светлые умирают в муках, истекая кровью. Сам факт того, что у меня наконец-то есть власть над чужой жизнью, нереально… возбуждает. Люблю, когда враги страдают. А ты?       Хранительница (?) вздрогнула и промолчала. Он сам всё прекрасно знает. Да, она обожает, когда те, кто когда-то перешёл ей дорогу, навредил и сделал больно, расплачиваются за содеянное. Все эти мрази так или иначе расплатились. Все. Кроме Андреа, который разрушил её жизнь и психику, который отнял у неё радость здоровой любви, оставив после себя только мазохистскую привязанность, смешанную с ненавистью.       — Ну, дорогая моя, — Он наклонился к её уху, и Его голос снизился до змеиного шёпота. — Отвечай, когда тебя спрашивают.       — Заткнись.       Смешок адским пламенем опалил её кожу. А магесса огня думала о трупах, лежащих пред ними. Их никто не заберёт. Они обречены гнить здесь, незахороненные, опороченные, обречённые не вернуться к своим родным, возлюбленным, друзьям — тем, ради кого они и погибли. У них были все шансы оттеснить её полк, если бы не Мордгиериг, неожиданно обрушивший на них ярость чёрной магии.       Иссиня-белый — иней и лица мертвецов. Чёрный — мёрзлая земля. И красный — кровь, кровь, кровь.       — Знаешь, что заводит меня больше всего? То, что мы живы. Нам везёт, в отличие от них. Пока везёт. И от осознания этого факта мне ещё больше хочется брать от жизни всё. И брать тебя.       И на фоне этого макабрического пейзажа они поцеловались. Вернее, это Андреа властно притянул её к себе за талию и впился горячими обветренными губами в её уста. Всё, что ниже пояса и выше колен, скрывали латные набедренники, но ошарашенная Даф уже чувствовала кожей Его страсть. И леденящий дух смерти, окружающий их. И распахнутые глаза мертвецов, превратившихся в слух, впитывающих в себя каждое мгновение этого представления, этого праздника жизни, который им недоступен.       Потерявший всякий стыд Мордгиериг вцепился зубами в единственный доступный ему участок кожи на шее — прямо под мочкой уха. Ноги подкосились, и бывшая Хранительница вцепилась Ему в плечи, пытаясь удержать равновесие.       — Ты с ума сошёл! — прошипела она.       — Уже давным-давно, дорогая моя.       Он силой заставил её осесть на землю под собой и опрокинул на лопатки. Он с оглушительным щелчком снял с себя только мешающиеся набедренники и отправил их куда-то в кусты. То же самое он сделал и с её собственными. Прикосновения когтей Его перчаток чувствовались так, словно на ней не было одежды, и Даф затаила дыхание. Она уже ощущала, как распаляется, как внизу начинает пульсировать и требовать большего. Чтобы Он не дразнился. Только одна мысль не давала магессе огня раствориться в этих чувствах. Мордгиериг выбрал не лучшее место. Только не холод, только не трупы, только не высокий риск оказаться замеченными.       Тем временем чёрный маг резко перевернул возлюбленную на живот и, одной рукой вжав её в твёрдую шершавую грязь, другой приспустил её брюки. Очнувшись, женщина заёрзала и вцепилась в запястье, пытаясь отнять звериные когти от своей головы и освободиться. Она почти встала на четвереньки, но Он снова вдавил её, оставляя в унизительной животной позе.       — Я не хочу. — Это бессмысленно. Он всё равно возьмёт своё. — Только не здесь.       — А что это? — ехидно спросил Андреа, и Дафна хрипло выдохнула от прикосновения холодного и болезненно острого металла к сокровенному.       — Нас увидят!       — И что с того? — она прикусила губу, когда Он с силой провёл пальцами по влажным половым губам. — Пусть завидуют.       Солнце уже вышло, заливая своим невыносимым светом окровавленную поляну. Множество мёртвых глаз были направлены в их сторону, и Даф зажмурилась. И стыдно, и холодно, и страшно, и чертовски сладко. Он заражал её своей страстью, отрезая все пути к отступлению.       — Помоги мне. — Мордгиериг сел на колени, так близко, что грубая ткань касалась обнажённой кожи. Хранительница послушно потянулась к нему, но не могла дотянуться, заставляя Его лишь тихо посмеяться. — Ладно, моя маленькая глупенькая Даф. Я сам.       Проклятье.       Хранительница сжала кулаки и отвернулась в сторону леса, вслушиваясь в шорох и лихорадочное дыхание. В подобные мгновения она боялась своего палача больше всего. Эти горящие глаза, эти подрагивающие от предвкушения руки, эти резкие властные движения… И остро заточенные лезвия в руках. Он полностью властвовал над её жизнью и над её телом. Это постоянное ощущение покорности и страха заводило её не меньше, чем самого Андреа, как бы она ни пыталась это отрицать вслух.       Её словно парализовало, когда он грубо вошёл в неё. Когти на перчатках впились в бёдра, пуская кровь и оставляя царапины. Из груди вырвался хриплый стон, как бы Даф ни старалась заглушить его, и она тут же сжала губы. Молчать. Не молить. Если она начнёт кричать — не остановится, пока всё не закончится. И её услышит весь Магикс. А Он будет улыбаться и делать по-своему, как всегда.       Начав сдержанно двигаться, мужчина отпустил её бёдра и почти навалился на неё, упираясь руками в почву. Дафне больше всего хотелось прочувствовать Его: обжечь лицо о Его дыхание, обжечь дрожащие пальцы о Его спину, обжечь всю себя о Него. А сейчас, когда всё сковывает её тело — ставшие ненавистными доспехи, пропитанный могильным холодом воздух, Его огромная тень — она чувствовала себя связанной по рукам и ногам, беззащитной и униженной. И самое страшное — её возбуждало это всё сильнее. Андреа всегда знал, на какие точки надавить, чтобы сделать её своей во всех смыслах. Будто они и в самом деле обречены быть вместе до конца своих дней. А она до последнего не верила, пытаясь сплестись с кем-нибудь ещё. С этими кем-то было всё не так — не так унизительно, не так восхитительно, не так пронзительно. Она всё время возвращалась к Нему.       Женщина всхлипнула, когда Мордгиериг, на мгновение остановившись, шлёпнул её по обнажённой коже. Всё тело ответило невыносимой сладостной истомой на это властное болезненное движение и взмолилось. Трупы на поляне и бандиты в своих лагерях растворились в дымке, и Даф больше всего хотелось, чтобы Он перестал дразнить её.       — Твою мать, Мордгиериг, ты трахать меня собирался? Так трахай! — выплюнула она и застонала: он сильно толкнулся в ней, почти до боли. Андреа уткнулся носом ей в волосы и, вцепившись в запястья почти до хруста, взял быстрый темп. Дафна бы кричала и изгибалась, если бы не была так закована. Ей оставалось только хрипло стонать и подставляться под пронзающие и такие неправильные движения. Ей оставалось только забыть о том, кем она являлась до того, как Он украл её, и забыться в накатывающем наслаждении. Они сейчас — одно целое. Когда Он в ней, она не чувствует, где заканчивается она сама и начинается Андреа. Ради этого ощущения, смывающего с неё всю боль и горечь, она уже отдала всё, вплоть до собственной чести.       Да, он сломал её, да, он уничтожил её, но он же и излечил и избавил от одиночества, назначив слишком высокую цену. Он взял её в рабыни и подарил ей свободу. Он заставляет кричать её от боли и удовольствия. Она до сих пор ничего не знает о себе, а Он знает о ней всё.       — Ты моя, маленькая Даф, — да твоя, твоя, только заткнись, Феникс, заткнись!       Долгожданное наслаждение накатило неожиданно, подобно цунами, и погребло женщину под собой. Она почти закричала от ошеломительных чувств, охвативших её, но подрагивающая рука Андреа зажала ей рот. И Он последовал за ней. Заклятые влюблённые завалились набок, хватая ртами воздух — жухлая трава просела под их разгорячёнными и забывшими о холоде телами. И первым, что Дафна увидела перед собой после того, как вынырнула из бурных чёрных вод, когда Его голос произнёс три затасканных слова — глаза очередного мертвеца в потрёпанной и окровавленной от битвы форме.       Она задрожала от взгляда таких знакомых серо-голубых очей и вспомнила об отце. Ей стало так же холодно, как и в тот день, когда она его нашла мёртвым. И стыд снова дал о себе знать, пока остатки их с Андреа общей страсти нежились в её теле. Тот всё ещё был в ней и обхватывал её руками. Казалось, мужчина задремал, но Даф знала, что это не так: объятия были слишком крепкими.       Мёртвые глаза, так похожие на отцовские, смотрели на них с негодованием и откровенным осуждением, заставляя женщину с прежней силой себя возненавидеть. Да, она клятвопреступница. Да, она предательница и шлюха, раздвигающая ноги перед Мордгиеригом по первому Его требованию и от малейшего Его прикосновения. Но иначе она не может. Когда-то в плену Он сказал, что она никуда не убежит, что тело не обманешь, что подсознание так или иначе возьмёт своё, и она, если посмеет бросить его, всё равно вернётся. Гордость, гордыня и честь в ней тогда громко и язвительно смеялись, но в итоге Мордгиериг оказался прав. Дафна пришла к Нему, бредя по миру и по абсолютно чужим рукам почти тринадцать лет.       Она предпочла животные инстинкты и потакание собственному мазохизму всем благим намерениям, всем принесённым клятвам, когда представилась возможность.       На глаза навернулись горькие слёзы.       — Что-то не так?       — Пойдём отсюда.       Сейчас ей хотелось в лагерь — смыть с себя пот, кровь, слёзы и сперму — а потом лечь спать у Него под боком. Она чертовски устала.