Одержимые

Андреа открыл мессенджер. «Я тут нашёл кое-что, тебе должно быть интересно», — написал ему Огрон. К сообщению он приложил геолокацию. Это был какой-то старый хоспис на другом конце города. Последнее пристанище неизлечимо больных различными видами рака терминальной стадии и чем-нибудь ещё таким… Грустным и мерзким. Больных, которых бросили умирать. В ответ Андреа отправил вопросительный знак. «Ты не знаешь?» «Спроси на стойке регистрации Оливию Фишердт». Прочитав имя, он неожиданно для себя вздрогнул. Это мама. Это та самая сука, бросившая его на растерзание папаше за возможность отсасывать за лишний маджикспойнт. Что она там делает? Неважно. Интересно, а она сама знает, что он жив? Наверное, знает. Новость о чудесном воскрешении сына магната игорного (и не только) бизнеса, убитого с особой жестокостью, обсасывало всё Волшебное Измерение ещё недели три, а Андреа категорически не хотелось выходить на улицу. Но, как и все подобные новости, эта быстро забылась, и существование Мордгиерига-младшего вскоре стало обыденностью. А вот о существовании своей матери он забыл, пока маялся с наследством и своими документами об образовании, оформленными на никогда-не-жившего-на-самом-деле Самуила Тейлора. Пока учился у Огрона. Пока завоёвывал Даф и топтал в себе остатки совести (потому что совесть в таких делах только мешала). У него последние лет пятнадцать не было времени думать о женщине, породившей его. Он даже решил не тратить силы на её поиски, пока он не встанет на ноги. А в последнее время он даже думал: «Какой смысл?». Она могла бы быть давным-давно мертва: её бы задушил или затрахал до смерти очередной клиент, или она могла подхватить особенно агрессивную форму рака печени, или вовсе застрелиться в белой горячке. Но нет. Похоже, Оливия Мордгиериг была жива. Даже девичью фамилию себе взяла. Андреа хотелось бы, чтобы он был равнодушен к этой новости, но он поднялся с кровати, оделся и пошёл ТУДА. В чёртов хоспис. На улице накрапывал мелкий дождь, который почти не чувствовался, а вдали виднелись набухшие чёрные тучи, двигающиеся в сторону города. Мордгиериг (не младший — единственный) не знал, что собирается делать, когда они встретятся. Он сжал ладони, которые в его мыслях уже тянулись к её шее. Надо сперва её послушать. Позадавать ей вопросы. Интересно, а Оливия попытается оправдаться? Или примет свою шлюшью натуру, помешавшую ей стать хотя бы жалким подобием матери? Учитель (и будущий тесть) решил над ним посмеяться. Что ж, подумал Андреа, пусть посмеётся. А он прогуляется. Не зависать же все выходные в квартире и ждать прихода Даф. Пусть хоспис и стоял крепко на своём фундаменте, от него веяло старостью и чем-то давно ушедшим. А ещё он был противно серым, как и район вокруг него. У входа на лестнице сидела парочка куривших медсестёр, которые негромко что-то обсуждали. На мгновение они покосились на Андреа, не отвлекаясь от разговора и сигарет. Он их не осуждал: как тут не закуришь, когда видишь болезнь и смерть каждый день? Он потянул на себя довольно тяжёлую дверь и оказался внутри. Свет — жёлтый, почти охряный, — отдавал болезнью. Жизнь здесь словно остановилась, и даже снующие туда-сюда врачи, медсёстры-медбратья и волонтёры не украшали картину. Спёртый воздух пах соответствующе — болью и медикаментами. Андреа, всё ещё не веря, что оказался в этом месте, прошёл к регистрационной стойке, за которой немолодая женщина в очках с толстыми стёклами решала кроссворд. — Здравствуйте. Мне нужно к, — он на мгновение запнулся, — к Оливии Фишердт. Ему казалось, что это какой-то странный реалистичный сон, а женщина, не отрывая глаз от журнала, монотонно сказала: — Как зовут, документы, кем приходитесь? — Родственник. Андреа Мордгиериг. Права сойдут? — он достал из кармана ламинированную карточку с его постной миной и положил её на гладкую, с рисунком под камень, поверхность стойки. — Но мне очень бы не хотелось, чтобы кто-либо знал, что я был здесь. Женщина со скучающим видом посмотрела на права, вскинула взгляд на Андреа и записала номер у себя в журнале — похоже, технологии до этого места так и не добрались. Он, сконцентрировавшись на несколько мгновений, призвал заклинание отвода глаз. Всё-таки он слишком выделялся на фоне этой серости. И лучше уж, чтобы те, с кем он разговаривал, как можно скорее забыли его имя. — Эй, Эрика! — женщина окликнула проходившую мимо медсестру. — Отведи молодого человека к Фишердт. — Я вообще-то собиралась перекусить… — пробормотала молодая женщина, поправив чёрные кудри под шапочку, и повернулась к нему лицом. Миловидная, возможно, чуть старше его самого. — Ладно, попрошу за мной. Он последовал за ней вглубь этого гиблого места. В обычной больнице тоже воняло медикаментами и хлоркой, но здесь они были горче и куда сильнее ощущались на языке. И чувствовались нотки крови, смерти и дерьма. Куда же без дерьма в подобных зданиях. От медсестры Эрики пахло цветочными духами. Недорогими (это выдавал душок химозности и алкоголя), но это уж лучше, чем ничего — отвлекает от общего смрада. Эх, надо бы Дафне что-нибудь купить на день рождения. Может, новые духи? Она, помнится, засматривалась на какой-то флакон и восторгалась его запахом. «Опиум», кажется. Андреа вспомнил, как Даф взяла тестер, брызнула себе немного на запястье и попросила его оценить. Он уткнулся носом и… словно потерялся. Потерялся в запахе — чёрт, они на ней пахнули просто умопомрачительно, — в тепле её кожи, в их близости. Какая жалость, что они не могли больше так часто встречаться. Молодой мужчина про себя хмыкнул. Сегодня он точно её из постели не выпустит. Определённо. И она точно будет не против. — А вы журналист? — неожиданно спросила медсестра, а погружённый в свои мысли Андреа чуть не вздрогнул. — Что? — переспросил он. — Обычно из родственников к ней приходили только отец и кузина. Остальные — сплошь журналюги-стервятники. В последнее время к ней уже никто не приходит. Вы первый за год. — Ясно. — Андреа напустил на себя маску равнодушия, чтобы не выдать волнение. Феникс, почему она начала с ним разговаривать? — И сын её не навещает. Хотя она так радовалась, когда увидела его живого по телевизору. А вы очень на него похожи, кстати… — Я — её родственник, — жёстко прервал её он, — и это всё, то вам нужно обо мне знать. Медсестра подняла руки в примирительном жесте. — Хорошо-хорошо. Как хотите. Остаток пути она молчала. Они поднялись на третий этаж, миновали несколько открытых дверей и скопления родственников умирающих, и медсестра вошла в одну из них. Огромную, чтобы уместить в себе несколько маленьких пространств, перегороженных желтоватыми ширмами. Андреа пытался не задерживать взгляды на почти-что-стариках, обезображенных болезнью и дикой усталостью, и думал о том, как бы поскорее уйти отсюда. Медсестра подошла к самой последней ширме, у окна. Он мог видеть смутно знакомый женский силуэт. — Оливия, к вам посетитель. — Она говорила так вежливо и мило, что Мордгиериг скривился. — Ко мне? А кто это? — хрипловатый голос Оливии звучал удивлённо. — Говорит, что родственник. — Эрика повернулась к нему и кивнула. — Проходите. Андреа осторожно прошёл за ширму, словно там его ждала бомба, которая вот-вот взорвётся, а не его мать. Оливия сидела на койке, прикованная к капельнице, слабая и абсолютно выцветшая. В ней очень смутно угадывалась та фальшиво улыбавшаяся девушка на свадебных фотографиях Авраама Мордгиерига. Разве что боль в глазах была той же. На коленях лежала книга корешком вверх. Позолоченная надпись давно стёрлась — похоже, её читали много и часто, — и трудно было сказать, что это была за книга. Но Андреа отбросил нежеланную мысль прочь, как фантик от конфеты. Конфеты. В детстве он мог только мечтать о сладостях: только раз-два в год кто-то из нянечек мог отвести его в парк развлечений или тайком принести несколько. Ни у одной из нянечек он не помнил лица. Даже лицо собственной матери казалось ему почти незнакомым: она пряталась от мира в спальне, если и выбиралась иногда вместе с ним… То только потому, чтобы оправдаться: смотрите, она всё-таки хорошая мать, не какая-то затворница и шлюха, вывела своего сыночку-корзиночку в люди. Сколько лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз? Двадцать? Двадцать пять? Было ясно: время Оливию Фишердт не пощадило. И было ясно, в кого у него, Андреа Мордгиерига, серо-голубые глаза. У отца были карие. Когда он злился — а это случалось часто, — они становились почти чёрными. Андреа едва заметно тряхнул головой, сбрасывая с себя ненужные воспоминания. С какого перепугу он всё ещё помнил подобные детали? Он даже не думал о том, что его мать тут делала. Была ли она медсестрой или волонтёркой? Или какой-нибудь активисткой, помогавшей нуждающимся и умирающим? Он бы удивился, если бы она была кем-то, кроме умирающей пациентки. Она бросила даже своего сына, что уж говорить о том, чтобы посвятить свою жизнь заботе о других, не связанных с ней кровью. Она была слишком эгоистична для подобного. И слаба, если быть честным до конца. Увидев его, Оливия заметно оживилась. Её лицо озарилось неким подобием искренней улыбки. А вот он сам был не так рад. Если бы она умерла раньше, он бы не стоял сейчас здесь, а проводил время с маленькой Даф. Ему бы не пришлось смотреть в лицо человеку, который, породив его, бросил гнить. Он не знал, что и думать. Ему хотелось взять и уйти. Телепортироваться, стереть адрес этого несчастного хосписа и забыть об этом, как о страшном сне. Но вместо этого Андреа сглотнул и тихонько прокашлялся. — Здравствуй, мама. «Мама» — для Андреа это слово было словно из инопланетного языка, на котором он никогда не говорил. Даже не просто из инопланетного. Из мёртвого. Что-то абсолютно чужое. Пока у большинства это слово ассоциировалось с безусловной любовью и преданностью, Мордгиериг связывал его с предательством и невообразимой подлостью. Женщина, к которой он зачем-то пришёл, родила его на этот свет (единственное хорошее, что она для него сделала) и просто оставила его. Сбежала в бордель и оставила наедине с ненормальным отцом и его многочисленными дружками да купленными им шлюшками. Он всё своё детство провёл в страхе по её вине. Интересно, а Оливия теперь-Фишердт испытывала хоть что-то? Хотя бы муки совести, например? О любви здесь речь не шла, тут всё было понятно с самого его рождения. — Пожалуй, я вас оставлю. Если что, зовите, — медсестра с неловкой улыбкой ретировалась. — Андреа. — Как дико ему было слышать собственное имя из уст этой женщины. — Присаживайся. — Оливия показала на стул подле её кровати. Андреа ничего не оставалось, кроме как сесть на него: разговор предстоял долгий. — Дай мне посмотреть на тебя. Ты был таким маленьким и слабеньким, когда мы виделись в последний раз. «Мы в последний раз виделись вечность назад, женщина», — устало подумал Андреа, а сам спросил: — И как ты оказалась… здесь? Оливия замешкалась: она начала заламывать руки, а взгляд — бегать. Молодой мужчина отклонился на спинку стула, ожидая ответа. Чем быстрее она ответит, тем быстрее он уйдёт домой, где его, может быть, уже ждала маленькая Даф. — У меня СПИД, — прошептала женщина. Андреа приподнял бровь. И почему он не удивился? — Меня заразил ВИЧ кто-то из клиентов, а когда бордель прикрыли и меня устроили в убежище для бывших секс-работниц, выяснилось, что терапию от ВИЧ проводить слишком поздно, всё зашло слишком далеко. Ну, ты знаешь, как это всё бывает в подобных местах: если ещё живая, язв и герпесов нет, значит, можно насиловать. Те девочки, ратующие за легализацию подобного… они же многого не знают. Наивные. Себя и других хотят подкладывать под насильников всех мастей. А нас, прошедших через это, даже слушать не хотят, слушают только мазохисток, которым нравится. Она на несколько мгновений замолкла, обдумывая сказанное. Андреа сам обдумывал свою реакцию. Ему её было… жаль? Странное чувство. Вроде бы перед ним сидела предательница и совершенно чужая женщина, но… она показалась немного счастливой, когда увидела его. Может быть, она притворялась, может, и нет. — Твой дед платит за моё содержание и лечение. Ты виделся с ним? — Нет. И не собираюсь, — бесцветно ответил он. Дэниаля Фишердта видеть ему тоже не хотелось: судя по тому, что он нашёл в мэджикснете, дед был тем ещё куском дерьма. Сидел в тюрьме в общем двадцать лет. Вышел год с лишним назад. Прислуга и коллеги рассказывали о его дурном нраве, опубликованные дневники бабушки открывали множество неприятных и достаточно мерзких подробностей. Сначала Фишердта-старшего посадили за финансовые махинации, а спустя несколько лет вскрылось кое-что пострашнее. Например, то, что он продал одну из своих родственниц одному (печально) известному магнату игорного бизнеса. И то, что он избивал и насиловал собственную жену. Странная смерть бабушки привлекла внимание бизнес-партнёров, которые уже начинали смотреть за репутацией, своей и его. Те наняли частных детективов, и через пару месяцев всё дерьмо оказалось на поверхности. — И правильно, — вздохнула женщина, которая родила его. — Он и раньше был не сахар, а сейчас так вообще… Мы с ним только созваниваемся раз в месяц. У меня давление так подскакивает после разговоров с ним. Больше всего Андреа ненавидел неловкую тишину и моменты, где ему нечего было сказать. Обычно он за словом в карман не лез и умел затыкаться, когда того требовала ситуация, но сейчас… такой неловкости он никогда не испытывал. Что он должен был на это ответить? — Возьми меня за руку. Пожалуйста. Преодолев подступающее к горлу отвращение, Мордгиериг протянул ей ладонь. Он ожидал почувствовать что-то липкое и мерзкое, но рука его матери была сухой и тёплой. Она осторожно сжала его пальцы — слишком осторожно, словно это была не рука сына, а взрывоопасный пакет, — и горько улыбнулась. — А ты? Ты что-нибудь мне расскажешь? «Да что тебе рассказывать? То, как я сбежал из дома в десять лет? Как убил отца? Как мне добрые люди оформили липовые документы, и я жил под чужим именем больше десяти лет?» — Знаешь, когда я узнала, что ты жив, я… — её сухие губы задрожали, в глазах блеснули слёзы. — Я никогда в своей жизни не была так счастлива. Я думала, с тобой случилось что-то ужасное. Что этот мир разжевал тебя и выплюнул, как меня. А ты… — Оливия замялась, собирая остатки своей воли в кулак. Хотя какая воля может быть у кого-то вроде неё, подумал Андреа, — я слышала, что ты ученик Императора и друг его сына? Ты очень хорошо устроился. Хотя в этом нет моей заслуги. — Угу, — мрачно отозвался он. — Что? — Ты права, — он, напустив на себя скуку, взглянул на вспыхнувший экран смартфона, положил его рядом с собой. — Твоя единственная заслуга в том, что ты меня родила на этот свет. И всё. Ты тоже кинула меня, как и отец. Знаешь, мне всегда было интересно, пока я скитался по Магиксу с шайкой наркоманов, учился в немагической школе под фальшивым именем, будучи магом, пока я пытался жить… — Андреа глубоко вздохнул, пытаясь держать себя в руках. Всё, что он прятал в себе, начало вылезать, как бы он ни силился затолкать его обратно. — Ты хоть капельку-то любила меня? Мой папаша говорил, что ты — грязная шлюха, — он сжимал кулаки, нетайно желая пустить их в ход, — которая бросила семью за возможность трахаться направо и налево за деньги. И он говорил мне это так много, что я начал этому верить, хотя ненавидел его и боялся. Твоё отсутствие только доказывало, что тебе на меня плевать. Если бы ты действительно любила меня, ты бы пришла и забрала меня от него. Оливия опустила голову, а Андреа думал о том, как же умело она притворялась. Вот только он не маленький глупый боязливый мальчонка, которым он когда-то был. Он больше на это не поведётся. Никогда. — Андреа… — вот, сейчас, подумал он, она начнёт оправдываться, заламывать руки и пускать крокодильи слёзы. — Что? — устало спросил он. — Будешь убеждать меня, что это не так? — Я искала тебя, как только притон накрыли. — На удивление Андреа, та осталась относительно спокойной, пусть в её голосе и проявилось… что-то. — Но не могла найти. Я искала тебя лет десять, пока не потеряла надежду и не подумала, что ты и вправду умер. Что тебя убил тот человек, который убил твоего отца. Что сначала он убил тебя, а потом пришёл за Авраамом. — Ты же как-то узнала меня по телевизору? — Сходство с твоим отцом очевидно. Внешнее. Я очень надеюсь, что ты на него не похож. «А я-то как, мать его, надеюсь», — угрюмо подумал Андреа. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает: он неоднократно ловил себя на мысли, что всё-таки он где-то и походил на отца. Тяжёлая поступь, то, как он разваливался на кресле, как держал руки за спиной, как кипел презрением ко всему, что его окружало (кроме Даф)… Готовность пролить кровь и раскрошить чью-то голову своим каблуком. Всё же жёсткость, даже жестокость от Авраама и помогла Андреа пробиться и заслужить тёплое местечко любимчика Огрона (а также завоевать всё ту же маленькую Даф). Иначе никак. Иначе под чьим-то каблуком оказалась бы его голова. Но Андреа так и не понял одного. А что он такого сделал, чтобы заслужить такое отношение к себе? Он же был его сыном! Родителям полагалось холить и лелеять своих отпрысков, особенно тех, кто должен был в будущем унаследовать их состояние. Почему он был так к нему жесток? Хотя… Авраам Мордгиериг был просто психопатом, на котором природа отыгралась и лишила того большей части магии, что текла в роду Мордгиеригов тысячелетиями. Кто-то из рода и был таким: абсолютно средним. Обычным. Авраам не мог смириться с этим и выкачивал энергию из невезучих бедняг, которых он загнал в долги. И, естественно, он пришёл в бешенство, когда понял, что Андреа не так слаб, каким казался. Он чуял могущество в нём. То могущество, которого ему никогда было не достичь. И заблокировал к чертям его магию. Обложил печатями так, чтобы он никогда не стал магом. Вот только его магия всё равно оказалась сильнее. — Ты должен знать правду. — Оливия прервала его мысли. — Я никогда не любила твоего отца. — Да? — хмыкнул Андреа, скрестив руки на груди. — А чего ты за него замуж вышла? — Меня ему продал твой дед. Он выдал меня ему за хорошее вложение в его бизнес, который переживал тогда не лучшие времена. Меня за наследницу он не считал, потому что, — она горько усмехнулась, — я женщина. А если бы я ослушалась… Андреа про себя выругался и прислонил ладонь к лицу. На ощупь оно казалось слишком горячим, а сама рука — холодной. Какого чёрта? Какого чёрта он вынужден тут сидеть и выслушивать её оправдания? Они ничего не изменят! — Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что я сделала. Вернее, за то, чего я не сделала. Я очень хотела сбежать с тобой на Зенит, к кузине. Твоя бабушка хотела, чтобы я убила тебя, чтобы у меня не были связаны руки с Авраамом, но я не смогла. Ведь ты и мой сын тоже. Злость вскипела в нём, и он, встав со стула, схватил свою мать за грудки, приподнимая её над кроватью. Её лицо оказалось достаточно близко к его собственному, и Андреа ощущал запах болезни, которым Оливия разила. Ей осталось недолго. И от этой боли и этого смирения в её глазах к горлу подступал ком. Маленький мерзкий ком. — Да. Да, я тебя ненавижу, — прошипел он. — И знаешь что? Это я убил его. И у меня руки чешутся убить и тебя. Вот так взять и задушить тебя нахрен, чтобы ты в муках корчилась. Но я не буду этого делать. СПИД сам с этим прекрасно справится, стоит тебе подхватить какую-нибудь дрянь. Мне даже касаться тебя противно. — Мы оба — жертвы Авраама, пойми. Я всё равно люблю тебя и ни в чём не виню. — Это подобие женщины даже не сопротивлялось. Просто висело на кусках ткани, за которые он схватился. И, опять же, от смирения во всей её сущности тошнило. — Может, и так, может, ты и любишь меня, если не врёшь…- он отпустил Оливию, и та упала на подушку, прямо как тряпичная кукла. А он сам плюхнулся на стул. — Но я не могу любить тех, кто мне причинил столько боли. Даже мой будущий тесть мне больше отец, чем Авраам. Он хотя бы видит во мне нечто большее, чем грушу для битья. Даже наркоманы относились ко мне лучше, чем мои родные родители! — Андреа… — Что? Будешь снова оправдываться? — Я понимаю, что тебе очень больно, но не уподобляйся Аврааму. Пожалуйста. — Не буду. Когда у меня будут дети, — а это случится достаточно скоро, — я сделаю всё, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Я дам им всё, чего вы оба меня лишили. А мать своих детей я буду на руках носить. «Пусть Дафна пока об этом и не знает». — У тебя есть девушка? — тут, как назло, позвонила Даф, и на экране высветилась её фотография: одна из немногочисленных, которые она разрешила сделать. Естественно, взгляд Оливии сразу же упал туда. — Это она, да? — она печально улыбнулась. — Какая красивая. — Да, но тебя это не касается. — он отклонил звонок и положил смартфон в карман. Он либо позвонит позже, либо Даф это сделает сама. — Ты вряд ли увидишь своих внуков, даже если доживёшь. Бывай. Он встал и на ватных дрожащих ногах пошёл к выходу. Торопливо и воровато, будто он сделал что-то настолько неправильное, что ему (!) стало стыдно. Оливия попыталась что-то сказать ему вслед, но он уже не собирался слушать. Ему надоело. Он больше не мог находиться в этом месте рядом с этим человеком. «Здесь мне делать нечего», — думал Андреа, а сердце в груди колотилось так, что его удары отдавались в голове вместе с собственными шагами. Он и сам не заметил, как ускорился. Андреа пулей выскочил из хосписа и спешным шагом пошёл прочь. Неважно куда, главное, подальше от этого места. Собственное тело ему показалось чужим, а окружающий мир, мутный и тёмно-серый, двигался замедленно. Он не заметил, как прошёл несколько кварталов, оказался в смутно знакомом переулке — похоже, именно здесь он зажал маленькую Даф в прошлый раз. Или нет? Да эти переулки почти везде одинаковые! — и, опёршись спиной о кирпичную стену, сполз. Чтобы успокоиться, он взъерошил свои и так растрёпанные волосы, шумно втянул воздух полной грудью и медленно выдохнул, притворяясь, что он выпускал воздух через трубочку. Через минуту или десять подобных манипуляций (время в этом состоянии просто не существовало) наваждение прошло, и Андреа смог взять себя в руки. Такое было в детстве: когда на него находила паника, даже ужас, он прятался в шкафу от отца и пытался дышать, как говорил ему один из репетиторов, нанятых отцом. Но в таком состоянии Андреа оказался впервые с тех пор, как он прикончил отца и выбросился из окна второго этажа. Тогда он ничего не сломал: он больше испугался, что его поймают и отправят в детскую колонию, а потом — в тюрьму на пожизненное. Он испугался так, что не заметил, как осколок стекла вонзился ему в висок, и он весь истёк кровью. Он даже не помнил, как оказался в убежище. Зато Андреа прекрасно помнил, что воздух в лёгких, запас которого во время этого марафона казался бесконечным, резко закончился, и он начал задыхаться. Он и вправду тогда думал, что умрёт. Он забрал жизнь отца, и Дракон, Феникс или кто-то ещё всевышний решил забрать его собственную. Мордгиериг-теперь-единственный чувствовал, как тело уходило из-под его контроля. А потом он потерял сознание. Проснулся он тогда в собственной кровати с перевязанной головой. Знакомый запах старины, исходивший от простыни, успокаивал, и панический страх прошёл. Но слабость ещё оставалась — он потерял достаточно крови, а шрам на виске остался напоминанием. Уже через пару дней, Андреа, скрываясь в тенях, с нескрываемым удовлетворением смотрел, как тело его отца закапывали в землю. Хотя по-хорошему Авраама надо было сжечь нахрен, а его пепел развеять над какой-нибудь свалкой. Такие, как он, не должны были быть единым с землёй, единым с природой — в нём было столько яда, что его останки могли бы просачиваться в почву и отравлять всё живое ещё лет пятьдесят. С того дня подобные приступы его больше не посещали. До этого момента. Андреа уже и забыл, каково это. Будто земля из-под ног ушла. Дафна снова позвонила, и на этот раз он взял трубку. — Я хотела пойти к тебе. — Ох, её голоса ему так не хватало. — Ты придёшь? — Да, я просто сегодня немного задержусь. Ты торопишься? — Не, я взяла выходной — и сразу к тебе. — Тогда подожди меня, хорошо? — Ладно, — в её голосе слышалось лёгкое недовольство. — жду. Она положила трубку, и Андреа, поднявшись, уже было собрался идти домой, но он неожиданно вспомнил про бар за углом. Кажется, именно в отеле над ним они с Даф прекрасно отпраздновали её день рождения. От воспоминаний об этом ему всегда становилось так хорошо и почти безмятежно, но сейчас они хоть и казались приятными, встреча с матерью оставила свой отпечаток и сильно попортила ему настроение. А к Даф всё же не стоило заявляться в таком подавленном состоянии, очень не стоило. И он пошёл в тот самый бар. Войдя, он с облегчением заметил, что народу немного, и все они, занимаясь своими делами, не обратили внимания на двухметрового амбала с подрагивающими (!) руками. Андреа сел за барную стойку и подозвал бармена. Тот, с подозрительно знакомым лицом и подозрительно малиновыми волосами, молча подошёл к нему. — Виски со льдом, пожалуйста. Бармен кивнул и принялся за работу. Андреа даже не смотрел, что он там делал. Из головы упорно не выходила Оливия и её грустные глаза. И её удивительно тёплые руки. Почему он никогда не чувствовал их прикосновение? Её любовь, её привязанность, о которой она говорила? Где всё это было, когда он нуждался в них больше всего? Чем он такое заслужил? Он впервые с тех пор почувствовал себя… Слабым. Уязвимым. Маленьким и ненужным. Феникс, словно он не один из сильнейших тёмных магов своего поколения, а сирота несчастная. Стоп. А ведь он и вправду сирота. Настоящих родителей у него никогда не было. Доноры генетического материала — родителями у Андреа язык не поворачивался так назвать — были воплощением всего худшего, чем могло похвастаться человечество. Инертность, жестокость, беспрекословная покорность и себялюбие. Андреа, конечно, и сам не являлся спустившимся с небес ангелом, но он бы никогда не бросил собственного ребёнка. Никогда. Будь то сын, дочь или кто-то ещё. — Ваш виски… Сэр? Бармен, похоже, забеспокоился, увидев его. Андреа не мог себя видеть со стороны, да и зеркала не было поблизости, но ему подумалось, что у него был страшный пустой взгляд. Иначе незнакомый человек так бы не отреагировал. Молодой мужчина поставил перед ним тумблер со льдом и виски. Мордгиериг приподнял бровь. — Это несерьёзно. Мне нужно побольше. — Тяжёлый день? — спросил бармен, вытаскивая из-за стойки початую бутылку виски и наполняя тумблер почти до краёв. — Угу. — Мордгиериг мрачно кивнул. — Не то слово. Маму встретил. «Мама» всё ещё отдавалась на языке чем-то чужеродным и норовило застрять в горле, как мелкая гнилая косточка. Чем он заслужил таких родителей? Такое их отношение к нему? Чем? Он, наверное, уже никогда не узнает. Отец — ха! — откинулся, мамаше, похоже, недолго осталось. — У вас плохие отношения? Андреа прыснул, покачал головой и сделал глоток. Почему-то грустные глаза Оливии не выходили у него из головы. — А они вообще были? Она бросила меня, когда я был маленьким. На растерзание папаше, чтоб его черти в аду драли. «Чтоб его черти в аду драли». Заговорил, как Дафна. Как говорится, с кем поведёшься… Да и о самой Дафне. Она тоже отличается ненавистью к собственному отцу. Кто знал, что такое тёмное чувство может объединять? Хотя… у Даф всё-таки всегда была мама. Мама-медведица, готовая порвать за своих детей. Он даже немного позавидовал, когда миссис Кроу подошла к нему и приказала держаться подальше от Дафны. Не попросила — именно приказала. Хотя женщина на его фоне и казалась маленькой, он в то мгновение почувствовал силу, способную вогнать его в землю. Оливия же была (и оставалась по сей день) слабой. Тряпкой. Потому она и не улетела на Зенит вместе с ним, пусть и хотела этого всем своим тщедушным сердцем. У неё яиц — вернее, яичников — на это не хватило. Андреа и сам не заметил, как начал рассказывать про своё детство смутно знакомому бармену. И про отца, и про мать, и про их развод в его четыре года, и про годы кошмаров, которые, с одной стороны, начали размываться временем, а с другой — следовали за ним по пятам и сегодня, когда у него было почти всё, а произошедшее осталось позади. И про сегодняшний визит в хоспис. Он мог бы рассказать всё это и малышке Даф, чтобы та прижала его к себе покрепче, но ему не хотелось её лишний раз грузить. — Да как она вообще смеет так говорить?! — Андреа повысил голос, замечая, что пьянеет. — Сама бросила меня этому ублюдку, а потом жалеет, что не виделась со мной и оправдывается, что её продали! Бармен молчал и выполнял заказы, не забывая слушать его вполуха. — Она хочет, чтобы я её простил. Не бывать этому. Виски лился, лился и лился, пока ему не стало плохо так, что он больше не мог переставлять ноги. Он оставил деньги за виски на барной стойке и неловко поднялся. И чуть не упал. Вот дерьмо, подумал Мордгиериг, когда он в последний раз так напивался? На выпускном, с которого он ушёл, забрав аттестат? Помнится, потом он пошёл к дому, в котором тогда жила маленькая Даф, забрался на дерево прямо напротив её окна и сидел там всю ночь. Он плохо помнил, что пытался высмотреть за неплотными занавесками. Но его там так и не заметили, к счастью. И от окна веяло таким родным теплом, что он прикорнул на ветке. — Вам такси вызвать? — спросил бармен. — Пожалуй, да. — Язык заплетался. — Ик! Бляяя, я никогда так не пил. Маленькая Даф просто охренеет. В таком состоянии я её развлечь не смогу, вот блин. Ему вызвали такси; когда машина приехала, он на каком-то пьяном диалекте назвал адрес своей квартирки и едва не свалился, садясь внутрь. Да и в голове у него был такой туман, что он всю поездку смотрел, как мимо него проплывают огни ночного Магикса. Магикса, который он всё-таки любил. Город не ненавидел его, как родители: он считал Андреа такой же частью себя, как и всех остальных людишек. Если Тьма была его колыбелью и настоящей матерью, то Магикс был… Нянькой? Крестным отцом? Уже без разницы. Андреа уже вырос, и достаточно скоро у него будут свои дети. Все, что было до этого, должно перестать иметь значение. Но почему-то тяжесть детства оставалась слишком ощутимой. Андреа ввалился в квартиру и скинул с себя куртку и ботинки. Они оказались в разных углах прихожей, но его это мало заботило. Единственное, что его сейчас интересовало — маленькая Даф, что выглянула из гостиной, опершись плечом о дверной косяк. От её лёгкой полуулыбки он всегда подтаивал; сейчас же, с расплывчатым сознанием, он бы растёкся лужицей по полу. Но сперва бы он её крепко поцеловал. Нет, засосал бы даже. Съел бы. Она всегда была вкусной. — О-о-о-о-о, — протянул он, потягиваясь, — ну чё, долго меня ждала? — Часа два, — театрально вздохнула Дафна, посмотрев на старенький фитнес-браслет. — Ты поздно что-то. — Дай я тебя поцелую, заинька… — пролепетал он, склонившись над ней. Улыбка исчезла с её лица, малышка Даф принюхалась к его дыханию. — Ты что, пьян? — Похоже на то, — хмыкнул он, продолжая тянуться за поцелуем, но Даф отвернулась. — День сегодня был тяжёлый, не обессудь, — он провёл пальцем по её щеке и повернул к себе за подбородок. — Андреа… — она скривилась, такая сердитая и напряжённая. Что он сделал не так? — Готов поспорить, что и у тебя он тоже был тяжеленным, так что давай расслабимся в объятиях друг друга, как обычно. Он схватил Даф и прижал к себе, на мгновение приподняв её над полом. Обычно более податливая, она начала отталкивать его и уворачиваться от смазанных поцелуев. — Андреа, ты пьян, не трогай меня, — пропыхтела она. — Да ладно тебе, ты чего? — руки его уже едва слушались: они полезли к её хорошеньким бёдрам, а носом он уткнулся в изгиб у основания шеи. Дафна слишком быстро забеспокоилась и напряглась. Но ничего, она скоро… — От тебя перегаром за километр несёт, успокойся, блять. — процедила Даф, не переставая выворачиваться из его рук, как какая-то змейка. — Вот ты всегда так: сначала сопротивляешься, а потом за уши не оттащишь… — прохрипел он ей на ухо, скользнув ладонью по животу и направившись ею под джинсы. Вот сейчас она… — Нет! Дафна его неожиданно сильно оттолкнула, что он потерял равновесие и упал навзничь. В глазах потемнело от удара затылком о пол, и когда Андреа пришёл в себя, Даф уже, обеспокоенная, склонилась над ним. Всё вокруг на несколько мгновений осыпалось искрами, и в их свете она казалась сущностью, спустившейся с небес. Ангелочком. Хах, ангелочки так не стонут и не царапают ему спину. — Ты не ушибся? — спросила она, а он так и не понял, получил ли он сотрясение, или это он и вправду напился так, что тело больше его не слушалось и не посылало ему сигналы о своём состоянии. Хотя… он почувствовал, как её ладони оказались на его висках. — Ты не любишь меня? — неожиданно для себя спросил он. — Андреа, ты чего? — вот тут маленькой Даф стало почему-то смешно. — Ты не любишь меня, — он убрал её руки. — Мордгиериг, — с ощутимым укором начала она, — если бы я не любила тебя хоть капельку, я бы не пришла сюда. Андреа прыснул и убрал деревянной ладонью волосы со лба. — Ты же сама говорила, что ты со мной потому, что я хорошо трахаюсь. Пусть я и подвыпил, у меня хорошая память. Дафна внимательно посмотрела на него, насупившись. И что она высматривала? — Да ты просто в говно. — она помогла ему сесть на полу. — Только под себя не ходишь. — И не говори. — Что случилось, что ты так налакался? Дракон, я никогда тебя таким бухим в хламину не видела… — Я сегодня встретился со своей матерью. — Его затрясло так, что он едва не потерял вновь обретённый контроль над своим телом. — Она всё ещё жива, прикинь? Охренеть! Пошатываясь и едва не снося всё на своём пути, он встал и побрёл в спальню, а Даф поспешила за ним. — Со своей матерью?.. — похоже, она сама не могла в это поверить. — С- сам в шоке. С-с-с ума с-сойти. Эта с-сука не с-скопытилась. Ебануться. Андреа рухнул на пол и прислонился спиной к кровати. Глаза отчего-то горели и слипались. — Ты… Поговорил с ней? — спросила маленькая Даф. — Да! — выпалил он. — Она была рада меня видеть, будто это не она меня бросила с моим папашей! Кажется, он переборщил с громкостью: стёкла задрожали. Или это ему показалось? Он словно не спал неделю: чувствуя невыносимую усталость и тяжесть, он всё же не мог успокоиться и уснуть. Словно он разучился это делать. Дафна села на край постели, рядом с ним. Он, неловко повернувшись, уткнулся носом в её сведённые колени. (А ведь он привык их разводить.) Дафна осторожно положила ладонь ему на макушку. Его давно так не трясло. — И что мне с тобой делать? — вздохнула она. — Понять и простить, Даф, — пробурчал он в ткань её джинсов. — Понять и простить. — Даф промолчала, и он добавил: — И отсосать. — Мордгиериг, ты… — Да, я. — Бухой. Ты не можешь в таком состоянии… — Пф-ф-ф-ф! — Андреа перебил её с пьяным смешком. — Я трезвый всегда готов. И в таком состоянии тоже. — Это называется… — Да понял я, понял. Ты всегда можешь мне отомстить за всё. — он подмигнул ей. Дафна сердито посмотрела на него сверху. А он подумал, какой же всё-таки абрис её груди… — Так, алкашня… — Молчу, молчу. В горле образовался ком. Как бы он ни старался скрыться от нахлынувших эмоций, они его настигли. Настигли и сжали его так крепко, что он вот-вот должен был треснуть. — Ладно, — устало пробормотала Даф, — Мордгиериг, иди ко мне. Она раздвинула ноги, заставила его чуть приподняться и прижала его голову к своей груди. Андреа, не сдержавшись, всхлипнул и обвил её руками. Почему-то его захлестнуло ощущение, что он наконец-то оказался дома. Что здесь тепло, спокойно, что здесь его никто и ничто не достанет. Ладони у Даф были сухими и тёплыми, как у… Мамы. Он разрыдался. Опешившая Дафна прижала его к себе чуть крепче. — Ты… ты чего? — спросила она. — Н-напомни утром, чтобы я всю алкашку от тебя спрятала, ладно? — Что со мной не так? Чем я такое заслужил? Я же был всего лишь ребёнком, что я такого сделал, чтобы заслужить такое… такое отношение? — Бля, ну люди иногда бывают просто кончеными, ты сам это прекрасно понимаешь… Андреа сквозь слёзы на мгновение уловил перемену в Даф. Будто она сама вот-вот должна была расплакаться. А вот её слёзы ему было видеть всё-таки больно. Почему-то, когда плакала она, ему становилось… неловко. Будто это неправильно. Будто так не должно было быть. Ему, конечно, нравилось злить её (она такая смешная и милая, когда сердится, и такая секси, когда в ярости), но веселье заканчивалось, когда она начинала плакать. — Кроме тебя у меня никого нет, — пролепетал он, всхлипывая. — Я никому не нужен. Только ты… любишь меня… Он почувствовал, как раскололся. Хотя он раскололся, когда расплакался, как маленький ребёнок, но здесь трещина расширилась так, что тот образ, который он годами выстраивал, разбился надвое, а внутри… Внутри пряталась вся эта боль, которую он испытал, весь этот страх. Он даже и не знал, что в нём таилось столько всего. Словно какая-то неведомая ему дамба сдерживала всё это и прятала от него самого, а то, что произошло сегодня… Хотя ничего страшного это и не случилось: он встретил умирающую мать, поговорил с ней, разозлился, ушёл и напился. Что ж, ему не стоило больше так напиваться и снова навещать эту суку. Хотя ради того, чтобы Даф прижала его голову к груди вот так, он бы снова через это прошёл. Оно того стоило. А вдруг это был сон? Вдруг Дафны не существует, а он просто уснул в шкафу, прячась от отца и его подсосов да проституток? Вдруг он вот-вот проснётся и обнаружит, что прошла только ночь, а не два десятка лет? Сны не бывают такими реалистичными. Ведь так? Он просто пьяный, и ему в голову начала лезть всякая несуразица. Дафна существовала. Дафна живая, Дафна вредная, Дафна любящая, Дафна тёплая и гладящая его по голове. Дафна родная и любимая. Даф неожиданно встала и осторожно начала расцеплять его руки. — Тыкудапрошунеуходинеоставляйменя! — выпалил он на одном дыхании, цепляясь за всё, что попадалось под руку: ремень, подол майки, плечо. — Успокойся. — Даф осторожно обхватила его лицо ладонями и заставила посмотреть себе в лицо. — Я в туалет. Когда она вышла из комнаты, он лёг на постель и свернулся калачиком. Раз Даф сказала, что она только в туалет, значит, это так. Хотя кто знает эту чертовку. Вдруг она и вправду слиняет? Как… мама? Вдруг она ничем от неё не отличается? Что ж. Если она не вернётся, так уж и быть, пошла она. Хотя его жизнь в этом случае станет значительно… серее. Станет блёклой. Без неё и её любви… Андреа тряхнул головой и закрыл лицо ладонями на несколько секунд. Он слишком сильно к ней привязался. Когда Даф перестала быть чем-то далёким и недоступным, его стало тянуть к ней только сильнее. Когда он узнал, что на самом деле Дафна из себя представляла, он понял, что она ДОЛЖНА принадлежать ему и только ему. Она была слишком хороша для всех остальных. Именно была, а не казалась. Хотя нельзя сказать, что все остальные женщины были насквозь фальшивыми, — это неправда, — но малышка Даф выделялась на их фоне. Когда она стала его, дышать стало значительно легче. Странно. Словно он до этого жил как-то неправильно. Словно чего-то не хватало. А тут Дафна Бернадетт Кроу пришла и всё расставила по своим местам. Поразительная женщина. Вопреки его опасениям, Даф вернулась и села на кровати рядом. Его всё ещё трясло после рыданий, а дыхание было неровным. — Видишь? — спросила она тоном воспитательницы, объяснявшей ребёнку самые банальные вещи. — Я вернулась. Она прошлась ладонью по его волосам, влажным от пота. Он посмотрел на неё снизу вверх. Внимательно, пытаясь найти что-то, а что — сам не знал. Вот почему она именно такая? Она казалась уставшей и бледной, её роскошные волосы были завязаны в пучок, достаточно небрежный, чтобы несколько локонов оставались на плечах, но почему-то она… она… — Что? — устало спросила она. — Что ты так на меня смотришь? Она так на него смотрела — с нежностью, с печалью, — что Андреа захотелось признаться во всём. Например, в том, что он задумал с ней сделать. Сделать так, чтобы она осталась с ним навсегда. Чтобы у её отца иного выбора, кроме как позволить ей жить, не осталось. Пусть то, что он планировал, и лишит её свободы — того, чем она так дорожила. К счастью, его настигла икота, и такая кощунственная мысль сбилась. Даф налила ему воды, помогла подняться и дала ему стакан в подрагивающие руки. О нём никто никогда так не заботился. Никто не наливал ему воды, никто не беспокоился о нём так, как беспокоилась она. Была, конечно, шайка наркоманов, которые казались неплохими людьми и заботились о нём, пока он не ушёл от них в двадцать лет, но зависимость постепенно забирала всё лучшее в них. И с тех пор, как он купил эту квартиру, Андреа остался совсем один. Когда он оказывался прикованным к кровати с температурой, помогала ему только магия. Но её, как оказалось, всегда было недостаточно. Он даже не думал об этом до сегодняшнего дня. Андреа неожиданно для себя понял, почему ему так не нравилось болеть. Он чаще всего оставался в одиночестве. К нему мало кто ходил с тех пор, как он стал жить сам по себе. Иногда заглядывала пожилая соседка, иногда приходила Соня, пока не скончалась от передозировки. Но это было не то. Ну, Дафна, ну, женщина… — А… — начал Андреа. — А тебе часто говорят, что ты — ик! — самая красивая женщина — ик! — во вселенной? — он залпом выпил предложенную ему холодную воду. — Мордгиериг, какая разница? — закатила глаза маленькая Даф, забирая из его рук пустой стакан. — Большая. Теперь я буду постоянно об этом напоминать, раз этот Эдик… — При чём тут Эд? — скривилась Даф, укладывая его на кровать. — При том, что у него проблемы со зрением, раз он тебе изменил. Я за тебя… — Андреа. — Ладно-ладно. Когда я сказал «самая красивая», я имел в виду не только внешние параметры. Дафна буркнула что-то вроде «ну ты и дебил, когда пьяный», но позволила себе лечь рядом и потянуть его к себе. Почему ему стало так уютно и легко с ней? Ах да, он же напился. Ему бы стоило помолчать, подумал Андреа, но язык, развязанный алкоголем, так просто не завяжешь. Его снова потянуло поговорить. — Я готов на всё, чтобы быть с тобой. Даф прыснула. — Ты уже со мной, Мордгиериг. — До конца своих дней, — продолжил он. — Даже болезнь Альцгеймера не заставит меня забыть о тебе. Ты незабываемо обворожительна. В таком состоянии врать очень трудно и энергозатратно, потому что столько слов лезло в голову и норовило выскочить изо рта, что ему оставалось только бормотать любовную чушь. Хотя хотелось ему совсем другого. Даф тихо засмеялась. — Ты и пьяный тошнишь пафосом. Всё с тобой ясно. Другого… Например, заткнуть её поцелуем. Да и не только её. Себя бы тоже стоило, пока он лишнего не наговорил. — Андреа, какой же ты всё-таки долбоёб, я диву даюсь. А строишь из себя непонятно кого, вроде аватара Феникса. — Иди в жопу, — буркнул он, скорчив гримасу и театрально отвернувшись на несколько секунд. Некоторое время они молчали. За окном шелестел дождь, слышались полицейские сирены — опять ловили кого-то. Андрея, например. Но брат Даф отличался изворотливостью и знанием города, как своих пяти пальцев, поэтому поймать его полиции казалось почти невозможным. Особенно, если это был немагический отдел. Андреа откинул от себя лишние мысли. Какой смысл думать о ком-то ещё, когда маленькая Даф рядом? Он осторожно протянул руку и провёл пальцами по её щеке, потом по выбившимся из пучка локонам. Дафна слабо улыбнулась. Странно. Так странно, что вся страсть, вся жажда обладать ею исчезли из-за изменённого сознания, а под ними осталось что-то другое. Это «другое» он мог идентифицировать с трудом. Но это определённо было что-то тёплое, уютное и безопасное. Он даже подумал, что немного счастлив. Счастлив от того, что Даф здесь, рядом, заботилась о нём, обнимала, утешала. — Мне… — забормотал он, — мне так нравится, когда ты меня по имени называешь. Называй меня так почаще. И в висок целуй. — Хорошо, хорошо. Андреа. — Она коротко чмокнула его в висок и вернулась в исходное положение. Его имя, произнесённое её устами, отдавало горько-медовой сладостью. Как бы она его не произносила: раздражённо, с нежностью или в умоляющем стоне — оно звучало одинаково сладостно для его ушей. Ему невыносимо захотелось поцеловать маленькую Даф, он даже снова неловко потянулся к ней, но она отвернулась. — От тебя перегаром разит, так что не надо. Давай поспим лучше. Он скорчил гримасу и обиженно повернулся на другой бок. Дафна всё же прижалась к нему сзади. Он не знал, сколько они так лежали, пока его снова не понесло. — Даф, спой мне колыбельную. Он ожидал услышать «Мордгиериг, ты чё, маленький, что ли?», но Даф только спросила: — Тебе что спеть-то? — Что хочешь. Можно спеть какую-нибудь песню с Земли. Феникс, он так устал. Он не думал, что алкоголь в таком количестве его обессилит вот так. Во всех смыслах. Всё, ближайшую неделю никакого виски, пока Даф ничего не узнала от него же. — Ладно, в земных языках я не шарю, — шепнула она, — но попробую. Даф прочистила горло и негромко запела ему на ухо. Как ни странно, её голос успокаивал, и буря в груди начала утихать, тело — расслабляться, а глаза — слипаться. Ему было всё равно, что она пела: сам звук её голоса прогонял всю боль, которая прорвалась из-за Оливии. А ведь — хах! — мама никогда ему не пела колыбельные.

***

Андреа проснулся от прикосновения чего-то холодного к скуле. Он открыл глаза и увидел сгрудившиеся у кровати тени с автоматами. Один из них приставил дуло к его лицу. А прямо перед кроватью стоял… Отец. Живой. Андреа на несколько мгновений лишился дара речи. Авраам ни капли не изменился. Он был таким же, каким был в последний день своей жизни: светлые кудри, в которых пробивалась заметная седина, щетина, усталый и злой взгляд. Ни капли ужаса, искрившегося в его темно-карих глазах, когда Андреа нанёс свой первый удар. — Ну, здравствуй, — усмехнулся… отец. — К-как? — только и выдавил из себя Андреа. Тело его совсем не слушалось. И… он что, голый? Он же уснул вместе с Даф одетым! Что за… — Неплохая попытка для двенадцатилетнего пацана, — Авраам злорадно усмехнулся. — Какая жалость, что недостаточная. — Магия откликнулась на опасность покалыванием на кончиках пальцев. Авраам это заметил и прищурился. — Применишь магию — пристрелю. — он снова хмыкнул и покачал головой. — Хотя я всё равно тебя убью. Но мне бы сначала хотелось с тобой… — он сделал многозначительную паузу, сделав шаг к кровати. — …поговорить. Закрыть свои гештальты, так сказать. У меня пока ещё настроение хорошее. Андреа, как мог, скривился, сдерживая желание плюнуть ему в лицо. Хорошенько набрать слюны и харкнуть, чтобы попало ему в глаз. Но тело всё ещё не слушалось, а почти всё в его поле зрения расплывалось. — Мне не о чем с тобой разговаривать… — выдавил из себя Мордгиериг-младший. — …папа. Иди на хуй. Авраам в ответ тяжко вздохнул и цокнул. — Как грубо. — А его голос всё так же вызывал реакцию «бей или беги». Вот только ни бить, ни бежать Андреа не мог: всё его тело казалось свинцовым. — Тебя кто научил так грубить своему отцу? «Даф научила. Это её слова». — Сам научился. Не отец ты мне — так, донор спермы. Авраам, закатив глаза, жестом приказал одному из головорезов в маске отойти в сторону и внимательным взглядом окинул спящую Дафну. Мерзко облизнулся, от чего Андреа захотелось ему врезать. — Хм, — он протянул руку и коснулся её волос. Даф сквозь сон поморщилась и отвернулась, — а она хорошенькая. Хоть вкус в девочках у тебя есть. Порезвлюсь с ней, когда с тобой покончу. Может, она родит мне детей посильнее. И более благодарных, чем ты. Как её зовут? Дафна? — Не смей даже произносить её имя, кусок говна. Авраам тихо засмеялся. Словно слышал в его угрозах что-то забавное. Андреа редко видел своего отца в таком… полублагосклонном расположении духа. До того, как он сбежал, он чаще заставал его в крайне скверном настроении. И предпочитал не попадаться ему на глаза. Иначе в лучшем случае его ждало туго скрученное полотенце. В худшем… большую часть этого худшего память милосердно удалила — вполне стандартная реакция детского мозга на травму. Андреа помнил синяки, ноющие рёбра и ноги. Помнил последствия этого… худшего. Из такого Андреа помнил проститутку, повалившую его на кровать и усевшуюся сверху, пока Авраам пьяно смеялся и подначивал её. Мол, «давай, это моему мальчику только на пользу, а то умрёт девственником». Припоминал, как бегал от чего-то по саду, а сзади слышались оглушительные хлопки. — Какие мы грозные, — промурлыкал… отец. — Ты очень изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Хотя неудивительно — прошло почти двадцать лет. Ты так вырос, даже меня обогнал. И не умер, хотя у тебя было слабое здоровье. И сломал печати. И, слышал, теперь ты в любимчиках у нынешнего правительства? Удивительно. Может, моё воспитание всё-таки пошло тебе только на пользу, как думаешь? — Пошёл ты, — слабо прошипел Андреа. Авраам хмыкнул, вытащил из кармана брелок с ключами (от его машины и квартиры?) и вальяжно прокрутил его на пальце. — В любом случае, извиняться я перед тобой не буду, мальчик мой, — ухмылка не сходила с его лица, которое Андреа слишком хорошо помнил. — Да-да-да, — пробурчал он, силясь хотя бы разогнать тьму и пошевелиться, — ты желал мне только добра. — А что, это не так? — Ты смеёшься, что ли? — от подступающей ярости он, казалось бы, вот-вот должен был вспыхнуть магией, но та еле откликалась. Авраам тихо засмеялся и перевёл взгляд на безмятежно спавшую Даф. Она почему-то не просыпалась, хотя должна была: слишком много негативной энергии, оружия, голоса папаши и его шагов по паркету. — Ты уверен, что она вообще любит тебя? — не так уж и неожиданно начал Мордгиериг-старший. Андреа стиснул зубы. Он как чувствовал, что он начнёт давить на одно из его слабых мест. — Мне кажется, надо быть слепой, чтобы полюбить такого, как ты. Уверен, ей нравятся твои деньги, а не ты… — он театрально осёкся, а потом засмеялся, тихо и гадко. — Ой, они же мои на самом деле! Как я мог забыть! Я же их нажил потом и кро… — Не своими потом и кровью, — перебил его маг. Хотя Авраам тоже был магом. Вот только таким, ниже среднего, которого хватало только на базовые заклятия, которые Андреа щёлкал, как орешки. И особой гениальностью не отличался. Его хватало только на маленькие парки развлечений и подпольные казино, в которые работяги с лудоманией спускали весь свой заработок, оставаясь с долгами. Позор рода. Он не умел убеждать — только запугивать. Даже дед от него сбежал. И хотя этот ублюдок так кричал о своей силе, он заблокировал магию Андреа, обложив её печатями. И судя по филигранной работе — Андреа узнал о них только после того, как освободился от их оков — он делал это не один. Силёнок бы на такое не хватило. Жалкий, завистливый, жестокий чёрт. Который какого-то хрена остался в живых! — Не тебе судить, — Авраам оскалился, — они стали твоими только потому, что я кончил в твою мамашу, забыв про противозачаточные заклинания. — Он остановился на мгновение и перевёл дыхание. — Извини за грубость. Ты понимаешь. Хотя не совсем. Ты-то прекрасно помнишь про противозачаточные. Но не пользуешься ими. Хочешь, чтобы она, — он кивнул на Дафну, — понесла? Похвальное стремление. Вот только она об этом знает? Уверен, что нет. Слышал, ты много что от неё скрываешь. Авраам снова легко провёл пальцами по волосам Дафны и, поднеся их к лицу, шумно вдохнул. От ещё одной мучительной смерти его спасали головорезы и общее бессилие Андреа. Магия почему-то всё ещё покалывала, но не клубилась вокруг них благостной тьмой. Оставался только тёмный ореол бессознательности, размывавший очертания предметов. — Интересно, что будет, если она узнает о твоих планах на неё? — с мерзкой ухмылкой спросил он. — Не твоё дело, — слабость продолжала накатывать, но Андреа всё ещё мог говорить. — Ты мёртв, а когда она всё поймёт, будет слишком поздно. Дафна не должна знать. Ни в коем случае. Пока не придёт время. А оно вот-вот должно было настать. Оставалось немного: максимум полгода. К этому времени она точно должна будет забеременеть. И не успеть… узнать об этом и прервать беременность. У него должен быть наследник (или наследница), а у его маленькой Даф — шанс не оказаться в петле. — Класс! — Авраам иронично похлопал. — И ты ещё смеешь говорить, что чем-то лучше меня, сынок? Я, пусть и презирал твою мамашу, не скрывал этого. Она мне была нужна чисто для того, чтобы появился наследник. Кто ж знал, что им окажешься ты, маленький неблагодарный ублюдок? — А за что мне быть благодарным тебе? Мир вокруг Андреа продолжал расплываться. Это всё-таки сон или его чем-то накачали? И Даф. Она должна была проснуться. Почему она не просыпалась? — Ну, — протянул Авраам, — хотя бы за то, что породил и воспитал тебя. Феникс, ну и клоун, подумал Мордгиериг-то-ли-младший-то-ли-единственный. Он уже и забыл, как его отец/донор генетического материала любил играть на публику и вызывать у неё жалость. «Пожалейте, я отец-одиночка, а моя бывшая променяла свою семью на бордель!». Авраам на публике так любил играть из себя примерного папашу (хотя воспоминания детства со временем размываются, Андреа помнил об этом на редкость хорошо), а побои тщательно замазывались прислугой, чтобы никто ничего не увидел. — Я убил тебя, когда мне было двенадцать. — Андреа фыркнул и позволил себе слабо улыбнуться. Одно из самых сладких воспоминаний детства: гаснущая жизнь и животный страх в глазах этого чёрта, который почему-то являлся его отцом. Неужели это была ложь? — Хотя ты заслуживал и кое-чего похуже. Можешь считать это за мою благодарность. — Можешь думать так и дальше, но, что ж, тебе в жестокости не откажешь. Весь в меня. А я ещё сомневался, мой ли ты сын. — Боюсь, общие у нас только гены. Авраам, оскалившись, поднял руку, и его головорезы подняли автоматы. Раздался оглушительный щелчок затворов. — Ну да: я же всё-таки не притворяюсь, что люблю кого-то и действую из лучших побуждений. Мне даже жаль твою девочку, — Мордгиериг-то-ли-старший-то-ли-мёртвый снова взглянул на Даф. Похотливо и жадно. — Такая красота пропадает… Но ничего, сейчас мы это исправим. Ребят, хватайте её, а этого ублюдка… — он на мгновение остановился и оглядел… сына. — Его тоже берите. Я так просто его не убью. Я заставлю его смотреть, как я приходую «любовь всей его жизни», а потом прикончу. И умирать он будет очень долго. Они схватили Даф, а потом… …а потом Андреа проснулся с жуткой головной болью и чьими-то руками, сцепившимися на его животе. Он тихо простонал и опустил взгляд. Это руки Даф. Он узнавал эти побитые костяшки, серебристое кольцо и короткие ногти. Почувствовав шевеление с его стороны, она сквозь сон прижалась к нему крепче. Он спиной чувствовал тепло её груди. На мгновение ему даже показалось, что он чувствует биение её большого золотого сердца. Он, конечно, не видел его воочию (потому что вскрывать любимого человека заживо — жестоко, если это не операция, проводимая хирургом по какой-то причине), но ему почему-то казалось, что оно у Дафны именно такое. Какой бы агрессивной, ворчливой и злой она ни казалась. И никакого Авраама тут не было. Он был всё ещё мертвее мёртвого. А Оливия медленно умирала в одиночестве. И поделом им. Обоим. Ему хотелось бы остаться в таком состоянии вечно, но мочевой пузырь был иного мнения. Андреа осторожно расцепил руки Даф (она приоткрыла глаза) и ушёл в туалет. Справив нужду, он прямо там скинул с себя пропахшую хосписом, пылью и алкоголем одежду, принял короткий тёплый душ, почистил зубы, чтобы избавиться от мерзкого похмельного привкуса во рту, и вернулся к Дафне. — Меня не разденешь, алкоголик? — сонно усмехнулась она. И потянулась. Как кошка. Потянулась так, что между подолом майки и ремнём показалась полоска бледной кожи. В начавших растворяться сумерках ему казалось, что она светится. Андреа и вправду захотелось её раздеть. Даже похмельная головная боль как-то отступила на второй план. Да и комната после душа казалась холоднее. А в объятиях маленькой Даф можно легко согреться. Он опустился на кровать и наклонился к любимому лицу. Дафна потянулась за поцелуем, но Андреа увернулся. — Только если скажешь, что любишь меня. — Я люблю тебя. — Обычно она ёрничала и ворчала что-то в духе «зачем мне говорить то, что ты и сам знаешь?», но на этот раз она всё сказала без лишних уговоров. Может, это потому, что она сонная? Он притянул её к себе и поцеловал. Свободной ладонью он скользнул под майку, прочертил линию по горячей нежной коже, сжал грудь. Даф рвано выдохнула ему в губы и обняла за плечи, безмолвно прося продолжать. Он, сняв с неё майку и расстегнув бюстгальтер (как удобно, что застёжка есть и спереди), лизнул её нежную шею, прямо там, где кровь струилась в сонной артерии, а потом, пройдясь по ключицам, начал осторожно покусывать уже покрасневшую кожу под ними. Затем Андреа скользнул между её бёдер и принялся ласкать её сквозь одежду. Сначала осторожно, глядя, как она, стиснув зубы, начала дышать чаще и раскрываться навстречу его прикосновениям. — Чёрт бы тебя побрал, — она потянулась вниз, чтобы расстегнуть джинсы (или сжать его член, кто знает эту чертовку), но он шлёпнул её по руке. — Не торопись. Он порхающими поцелуями прошёлся по животу, который подарит ему детей. Дафна понятия не имела, что её ждёт в будущем. И лучше ей пока не знать. Пусть она остаётся в блаженном неведении. Ей же только на пользу — меньше будет нервничать. Ему сейчас нравилось, как она, расслабленная, откликалась на любое его прикосновение. Как дрожала от накатывающей страсти и сжимала его волосы в кулак, почти безмолвно умоляя о большем. Он бы дал ей это «большее», с превеликим удовольствием, но между ними оставалось одно весомое препятствие. Эти дурацкие джинсы на ней. В такие моменты любая одежда становилось для него дурацкой, даже то, что на Дафне смотрелось восхитительно. — Поможешь? — выдохнул он, расстёгивая ремень. Дафна кивнула и, покачивая бёдрами, помогла ему стянуть с себя джинсы, а потом и бельё (которое он бы с радостью разорвал, но настроения не было выслушивать её ворчание по этому поводу). Поразительно, как его тело реагировало на её наготу. Хотя он видел её такой сотни, а может, и тысячи раз. А перехватывало дыхание от восхищения каждый раз словно впервые. Пусть это и было коротким чувством — доли секунды, — никто, кроме неё, не вызывал в нём такого. Он усадил её на себя и уткнулся лицом ей в грудь. Его окутал её запах: смесь дешёвого аналога понравившихся ей духов (он обязательно купит ей дорогостоящий оригинал на день рождения), шампуня и пота. Дафна зарылась пальцами ему в волосы — каждый раз, когда она так делала, по спине пробегались приятные мурашки. В ответ он провёл языком по ключицам снизу вверх, снова задевая шею (её слабое место) и накрыл её уста поцелуем. Долгим, жадным, властным. В какой-то момент Даф перехватила инициативу: на мгновение оторвавшись от его губ, она лизнула ладонь и принялась ласкать его рукой. Неожиданно для себя он оцепенел, немного вяло отвечая на поцелуй. Обычно это он брал её за запястье и притягивал её ладонь к себе. Обычно она казалась смущённой и смотрела куда угодно, но только не вниз или ему в глаза. А сейчас она посмела просто так взять и начать ему надрачивать. Осторожно, но уверенно. Андреа усмехнулся ей в губы. — Что? — улыбнулась она. — Ничего. — Он коротко поцеловал её под мочкой уха. — Продолжай. «Ты просто хорошо учишься». И нельзя сказать, что ему это не нравилось — у него стоял колом, и хотелось наконец войти в неё. Но чувствовал он себя странно. — Ложись. — шепнула она. Он лёг на подушки, позволив ей вести. Внутри почему-то удушливой волной поднялся… страх? Беспокойство? Почему-то промелькнуло воспоминание, как одна из шлюх отца заметила его и начала лезть. Он почему-то вспомнил её липкие руки на себе и напрягся. Он почему-то вспомнил, как её по меркам ребёнка огромная тень нависла над ним и обездвижила. Андреа ещё почему-то вспомнил, как он чудом вырвался из этих рук и помчался прочь, в свою комнату. А вслед ему вторил ужасающий многоголосый смех. В одном из голосов отчётливо слышался отец. Он почему-то начал вспоминать то, что должно было остаться где-то на задворках сознания. В прошлом. А само прошлое — то время, когда он был маленьким и слабым, — должно было оставаться огороженным настолько, что можно было притворяться, что такого никогда не случалось. Существовало только настоящее, где он силён, хитёр и чертовски зол. Где на нём не какая-то пьяная сумасшедшая проститутка, а маленькая Даф. — Ты что, боишься меня, что ли? — Маленькая-но-не-такая-уж-и-глупая Даф всё заметила. — Это мне тебя нужно бояться. А заодно и всему миру. С тобой что происходит? — Не знаю, — вздохнул он. А она начала гладить его: пробегалась тёплыми пальцами по скулам, смазано касалась пересохших губ, водила ладонями по торсу от ключиц до живота, намеренно избегая самого главного. — Накатило что-то после встречи с матерью. Она бросила меня на растерзание отцу и его шлюхам. Чёрт бы её побрал. Не стоило мне идти туда. — Мне прекратить? — спросила Даф, останавливаясь. — Я этого не говорил. — Тогда прекрати, нахрен, трястись. Андреа опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что у него подрагивают руки. Он и вправду трясся, как какой-то девственник, умудрившийся закадрить самую популярную девочку на потоке. Трясся так, будто это было у него впервые. Он многим девочкам позволял вот так карабкаться на себя (Дафне в особенности), но обычно это он контролировал. Это он задавал темп и тон, это он вёл в этом танце. Вёл он потому, что не мог не вести: иначе его сковывал дискомфорт. В те короткие мгновения ему казалось, что что-то не так, что так не должно быть и что ему страшно. Теперь он понял, почему. Мать, сама того не понимая, разворошила осиное гнездо в его голове. Содрала завесу с подавленных воспоминаний, в которых Андреа — маленький мальчик, сын отца-садиста, объект бесконечных насмешек его дружков и проституток, одна из которых накинулась на него смеха ради. И Даф ещё уселась на него вот так. Ему снова девять, и он снова в особняке отца. Где всё пахло пороком, та мерзкая отвратительная кровать королевского размера не валялась где-то на блошином рынке, а склизкие и липкие шёлковые простыни не были сожжены к Фениксу. Возможно, именно поэтому он чувствовал себя неуютно в своём же особняке и большую часть роскошных штучек ему хотелось выкинуть или продать. Там почти всё напоминало об отце. Там Андреа становился его жалкой тенью, что он ненавидел больше всего. Чёрт, почему эти мысли полезли к нему в голову именно сейчас? В самый неподходящий момент? — Мне холодно. — нашёлся он, натянув на лицо улыбку. — Согрей меня. Особенно мою нижнюю часть. Или я займусь этим сам. И трястись уже будешь ты. Она взяла его за руки и положила их себе на бёдра. — Покажи мне, как тебя согреть. Как тебе комфортнее. «Как тебе комфортнее». Этому она явно не от него научилась, подумал Мордгиериг-теперь-единственный. Он предпочитал не спрашивать: он наблюдал. Смотрел, как учащается дыхание, как краснеет лицо, как тело откликается на его прикосновения, как увлажняется промежность. И, конечно же, вишенка на торте: когда его начинали умолять вставить, он никогда не медлил. Да и в целом его мало интересовало, что нравилось его «жертве». Главное, что она соглашалась и была мокрой. И всё. «Мне комфортнее, когда я сверху, Даф. Мне комфортнее, когда я полностью контролирую тебя. Когда ты моя, а не наоборот. Ты и сама об этом прекрасно знаешь, просто решила поиграть со мной. Воспользоваться моим состоянием». Андреа рвано выдохнул, когда Даф легонько сжала его член. «Моя школа». — Мне как-то приснилось, — со смешком начал он, — как ты вот так залезла на меня и пырнула кинжалом, пока я спал. Вогнала его в меня по самую рукоятку. Чуть ли не в сердце. Было очень больно. — Угу. И что? — Андреа почувствовал, что Даф уже начинала терять терпение. Это было даже видно по тому, как она прикусывала нижнюю губу, а её взгляд бегал по его лицу. — Мне в тебя уже хочется кое-что вогнать по самую рукоятку. То, что ты сжимаешь. Так что не медли. Дафна поднялась на коленях — стало заметно, что она немного нервничала, — и начала осторожно опускаться, направляя его в себя. Он почувствовал её влагу. Это очень и очень хорошо. Он про себя отметил, что в голосе Даф всегда присутствовала толика боли, когда он входил в неё. Да и вообще, очень многие женщины (из тех, кого он уложил) стонали так, будто им больно. И он сам тоже постанывал, словно от боли. Любовь и боль — две сестры-близняшки, идущие рука об руку. Везде, где жила любовь, боль находила себе место. Как и сейчас. Андреа поморщился, когда он оказался в ней полностью, а она начала осторожно двигаться. Не хотела вредить ни себе, ни ему. Ему-то хорошо — в ней тепло и невыносимо сладко. Но всё ещё страшно. — Тебе больно? — где-то наверху отозвалась Даф. — Может, мне всё-таки… — Продолжай, — процедил он сквозь зубы. «Продолжай, или я либо убегу, либо возьму и затрахаю тебя так, что ты утром не встанешь». Она продолжила двигаться на нём, неторопливо, чувственно, с ощутимой издёвкой. То покачивалась, то осторожно поднималась и опускалась, не сводя с него затуманенного взгляда и еле слышно вздыхая от каждого своего движения. Непривычно. И слишком тихо. Больше всего на свете ему хотелось её слышать. Чтобы её болезненно сладкие стоны заглушали весь остальной мир и особенно его мысли. Он крепко сжал её молочного цвета бёдра и, откинув голову, начал двигаться вместе с ней. Маленькая Даф застонала. Так-то лучше. Так гораздо лучше. Теперь, когда он хоть немного контролировал процесс, страх отступил на второй план. Но Даф, как нарочно, держала свою линию. Она не торопилась. Она смаковала эти мгновения, а ему показалось, что она над ним так насмехалась и мстила за те первые их ночи, когда он смеялся над её отрицанием очевидного и распалял её во всех возможных смыслах. — Если ты остановишься, — прохрипел Андреа, — я не знаю, что с тобой сделаю. — Точно не знаешь? Может, мне проверить? — Он еле узнавал в этой ухмыляющейся чертовке ту Дафну, которую он впервые раздевал несколько лет назад. Или ту Дафну, свернувшуюся на переднем сидении и разбитую горем. И не сказать, что ему это не нравилось. Наоборот: приятно раскрывать её новые грани. — Не нарывайся. Даф хмыкнула, а ему захотелось прижать её к себе со всей своей силой и, перевернувшись, заставить кричать так, чтобы стены дрожали. Это он всегда раздразнивал её до тех пор, пока она не начинала умолять о снисхождении, а сейчас она терзала его. И Андреа, млея, понятия не имел, куда себя деть. И сдерживал тихие стоны, чтобы не приносить ей лишнее удовольствие, не давать ей наслаждаться его уязвимостью. Но без толку: она то призывно проводила подрагивающей ладонью по своей шее, то сжимала грудь, словно… приглашая. А когда он потянулся к ней, Дафна шлёпнула его по ладони. — Да ты, мать твою, издеваешься, — сквозь зубы выдохнул он. Терпению приходил конец. — В следующий раз я тебя… — Андреа едва не подавился стоном: Даф ускорилась, а незаконченная мысль потерялась в её вздохах, скрипе кровати и подступающем к горлу блаженстве. Дафна наклонилась к нему, схватившись одной рукой за изголовье, а другой — упираясь ему в грудь. Её волосы чуть защекотали ему лицо. Воспользовавшись моментом, Мордгиериг крепко обхватил её и собрался было перевернуться и закончить с этим, но Даф посмела не поддаваться, прорычав что-то вроде «только попробуй». Он чувствовал, что она уже на грани: то, как она сжимала его плоть внутри себя, как оставляла царапины на его коже, выдавало её с потрохами. Как обычно. Андреа не сдержал лёгкой улыбки, чувствуя, что он уже и сам вот-вот вспыхнет и растворится в собственных ощущениях, накатывавших волнами. Заодно и подтвердит своё право на Даф и её тело. Снова. «Моя хорошая…» Дафна, дрожа, издала громкий стон и зажала себе рот рукой, не прекращая двигаться. «О Феникс, Даф, зачем тебе сдерживаться?» А через несколько мгновений кончил и он сам. И позволил себе отпустить. И Даф, и всё, что его тяготило. Когда мутная сладостная пелена от оргазма немного рассеялась, Андреа вспомнил, что про противозачаточное он… «забыл». А Даф, обессиленная и развалившаяся на его груди, похоже, даже и не вспомнила. Отдышавшись, они в обнимку свернулись под одеялом. Уже светало: окно его спальни выходило на восток, открывая относительно приличный вид на рассвет. Дафне это отчасти нравилось, а самому Андреа — не очень: если не задёрнуть шторы, солнце будет бить в глаза. Но сейчас маленькая Даф в его лучах, удовлетворённая и уставшая, казалась прекрасным видением. А ведь несколько лет назад он думал, что стоит ему взять её хотя бы раз, он потеряет к ней интерес. Но чем больше он был с ней, тем сильнее ему её хотелось. Чёртов ментальный стояк и не думал проходить, и до Андреа дошло, что это не просто влюблённость, одержимость, помешательство, а что-то большее. Андреа осторожно погладил её нежную шею и принялся осторожно перебирать локоны. Чуть сальные, но всё такие же прелестные и шелковистые. У них будут прекрасные дети, подумал Андреа. Могущественные, очаровательные и сообразительные. Они унаследуют всё лучшее, что есть в нём и маленькой Даф. У них будет замечательная семья, когда всё закончится. Остались последние штрихи. — Что? — сонно спросила она. — Ничего. Я просто тобой любуюсь. — Не хочешь рассказать мне, что с тобой происходит? — В следующий раз. Он почти что случайно уловил обрывок её мысли. «…ты мне не доверяешь». И не сказать, что она была не права. Просто он не всё мог ей рассказать. Да и, кажется, она уже слишком много знала. По крайней мере, достаточно, чтобы этим однажды воспользоваться. Она не очень-то и наивная. Дафна прижалась к нему и закрыла глаза. Кажется, она тоже что-то подозревает. Или нет. И всё-таки он чувствовал, что совершает что-то неправильное. И если он сознается в этом, Дафна его возненавидит. Хотя, Даф его уже ненавидела. Было за что, по её мнению. Она ненавидела (или говорила, что ненавидела), но продолжала прибегать к нему по первому зову. Или по первому сообщению в мессенджере. И снова сказала эти слова, которые отчего-то отдавались невыносимым теплом в груди и жаром на лице. — Даф? — шепнул он. Дафна лениво подняла голову. — Скажи, что любишь меня. Ещё раз. Даф цокнула. — Мордгиериг, зачем мне говорить то, что… — Я и сам знаю? — закончил он за неё. Тяжело вздохнул. — Я не знаю. Но мне это очень нужно. Она подтянулась на постели, так, чтобы её лицо оказалось на одном уровне с его собственным. — Ладно. Я люблю тебя, Андреа, — его снова накрыло теплом. Она заметила это и хмыкнула. — Теперь ты. Ты мне редко это говоришь. — Ты — самое ценное, что есть в моей жизни. И я сделаю всё, чтобы уберечь тебя. — Опять тошнишь пафосом. Ладно, засчитано, — она закатила глаза, а потом улыбнулась; сам Андреа подумал, что внутри что-то расцветало, стоило ему видеть её хоть немного счастливой. — Давай спать. Он жестом закрыл шторы и провалился в приятную дрёму без глупых и страшных сновидений. А его Дафна примостилась где-то под боком, не забыв о коротком сладком поцелуе. Когда он проснулся, Даф рядом с ним уже не было: она ушла домой, в подземный Магикс. Обычно это он просыпался раньше, любовался ею спящей, одевался и уходил. В последнее время он всё чаще просыпался в одиночестве. «Несправедливо», подумал Андреа, садясь на кровати, и посмотрел на место, где должна была лежать Дафна. Оно уже остыло, но ему показалось, что запах её тела не успел выветриться. И почему-то ему снова вспомнилась мать и то ощущение…брошенности. Чёрт. Андреа опрокинулся назад себя и посмотрел в потолок. Он понял, что чувствовал, когда просыпался один. Предательство без предательства как такового. Сосущее чувство пустоты. Что до мамаши… Он больше никогда на войдёт в стены этого проклятого хосписа и будет продолжать притворяться, что его родители мертвы. Хотя… тут и притворяться не надо было. Они умерли для него десятилетия назад. Они никогда не были для него семьёй. Его настоящая семья — Даф, которая снова ушла. Однажды он заставит её остаться с ним. И он чувствовал, что готов на всё ради этого. На любую ложь, на любые ухищрения, на любое унижение. Если ему придётся ползать на коленях перед учителем — он будет ползать по осколкам стекла. И если дело дойдёт до крови, он её прольёт. С большим удовольствием. Неважно, чья она будет.