Прикоснись ко мне

Я внимательно посмотрел на своё отражение в зеркале и неуверенно нанёс на лицо не тонкий слой матирующего тонального крема. Ссадина на щеке горела неистово, и каждое прикосновение к ней приносило такую боль, что я готов был выть. Тонкая корочка, которой только недавно покрылась ранка, мешала нанести ровный слой макияжа, чтобы скрыть это безобразие, которое уже третий день красовалось на моём лице. Потерпев неудачу, уже в четвёртый раз, я быстро набрал своего менеджера и сообщил ему, что, якобы, очень сильно заболел. И прежде, чем он успел что-либо мне возразить и начать читать мораль, я выключил телефон и вытащил из него батарейку, но, немного подумав, снова включил телефон. На улице была прекрасная погода, но у меня дома, благодаря хёну, было очень холодно, поэтому круглосуточно работал обогреватель, на который мне тоже пришлось раскошелиться. Я никогда не был скрягой, но за тот месяц я растратил столько денег, сколько никогда не тратил и за полгода. Плюс ко всему, Югёма пришлось отправить в ближайший санаторий, чтобы он смог подышать свежим воздухом и прийти в себя. На самом деле я совсем не ожидал, что он так спокойно воспримет новость о смерти его «мамы», но он сказал, что догадывался, что всё это была лишь игра на публику. Ёнджэ, этот дамский угодник, взял себе незапланированный отпуск, и умотал ближе к морю с Югёмом за мой счёт, аргументируя это тем, что ребёнок без него пропадёт и повесится, но я же не идиот. Я всё-таки отправил их вместе, ибо после всех этих страстей и несуразных ситуаций мой мозг кипел, и ему требовался срочный отдых, неважно какой ценой. Марк так и оставался в больнице залечивать рану, которую он получил благодаря одной прекрасной даме, душа которой, скорее всего, варилась в кипящем масле на самом нижнем ярусе преисподней. Хорошо, что хоть его агентство с радостью предоставило ему отпуск, даже не задавая глупых вопросов. И, честно говоря, друг мой, я подумывал о том, чтобы тоже подписать контракт с этим агентством, если, конечно, это было бы взаимовыгодно. Джексон, как ни странно, несмотря на все свои душевные переживания, оставался с Марком до последнего, не давая ему скучать. Каждый день мне звонил врач и всё докладывал, точнее, жаловался на неугомонного китайца, который то собачонку проносил в больницу, то таскал запрещённые продукты из круглосуточного магазина. Если говорить об их отношениях и связи, то я сказал бы, что они как Инь и Ян. Их энергия и так была очень сильной, но стоило им только объединиться, то переубедить их становилось трудно. А хён… Он даже в тот момент, когда я вспоминал о ребятах, находился рядом со мной. Несмотря на мои вечные жалобы на «холод собачий», он всегда мне мягко улыбался и поправлял моё одеяло, когда я спал. Прямо как в детстве. Я чувствовал во сне прикосновения его ледяных пальцев, и даже несмотря на то, что мороз пробирал меня до костей, мне хотелось, чтобы он прикасался ко мне как можно чаще. Он заменил мне отца, когда я был ребёнком, и пусть звучит и выглядит это странно, но клянусь, это было действительно так. Его невидимые руки всегда указывали мне верный путь и всегда ловили меня, когда я спотыкался, а голос, который иногда звучал настолько тихо, что, казалось, что это просто шелест весенних листьев, подсказывал мне ответы на многие жизненные вопросы, которые в детстве заводили меня в тупик. Он был для меня книгой полной загадок, которую невозможно было дочитать и разгадать из-за того, что последние страницы вырваны. Он не помнил своего прошлого, того, что было до смерти. Я искренне не понимал и переживал о том, как можно не хотеть знать, кем он был при жизни, с кем дружил, чем увлекался, кого любил. Но стоило мне только задать ему этот вопрос, как он усмехнулся и отошёл к окну. Его взгляд следил за листиком дикого персика, который с помощью порыва ветра танцевал в воздухе танец, от которого у меня захватило дух. Лёгкий и свободный листик поднимался всё выше и кружился всё сильнее, пока не исчез из виду. Именно в момент его исчезновения хён повернулся ко мне и улыбнулся широко и радостно, из-за чего его глаза стали похожи на две дуги. «Всё это стало неважным, когда я встретил тебя». Клянусь тебе, моё сердце провалилось в тот момент. Мне казалось, что это и вправду неважно, раз мы встретили друг друга. Но с другой стороны я винил себя за то, что хён, пытаясь меня защитить, не может ничего узнать о себе. Осознание этого факта приводило меня в крайне хандричное состояние. Но я не мог скрыть своего ликования, что являюсь для хёна чем-то важным и значимым. Как и он для меня. Эти три дня мы проводили, в основном, в тишине, только я нарушал его иногда своими вопросами не к месту, на которые, хён не всегда мог ответить в связи с потерей памяти. Но с каждым днём он становился всё более материальным для меня, его прозрачность исчезала, думаю, это от того, что я верил в него и ему. Да и всё это вообще не поддавалось и не поддаётся логике. Так же как и то, что я чувствовал себя комфортно, когда он молча сидел на краю дивана, в то время как я громко возмущался игре непутёвых актёров, которым хочется лицо зацементировать. Обычно он молча выслушивал мои возмущения, и, спрятав глаза за длинной чёлкой, улыбался почти незаметно и прикрывал глаза. В эти моменты я пытался незаметно рассмотреть его лицо, и каждый раз находил что-то новое. Под его левым глазом была ещё одна родинка, которую я долго не замечал. Самая обычная родинка казалась мне самым идеальным, что я когда-либо видел. Я, наверное, сходил с ума, но он был для меня особенным. Человеком, который принадлежал только мне. Моей маленькой тайной, которую не хотелось никому раскрывать. Тогда же, когда я пытался смыть с лица дорогущий тональный крем (друг мой, я, правда, не скряга), он стоял за мной, слегка наклонив голову. Он внимательно следил за тем, как вода, смешиваясь с тональным кремом, окрашивается в другой цвет. Я уверен, что что-то его тревожило, но не мог понять, в чём дело. Его глаза ничего не выражали и были пустыми. Это очень беспокоило меня, но я знал, что он сам бы всё рассказал, если бы посчитал нужным. Я обернулся, чтобы включить воду. Пока ванна набиралась, я аккуратно начал снимать майку, пытаясь не задеть ссадину на лице, которая, позволь повториться, три дня не давала мне выйти на улицу. Я стоял спиной к хёну и испытывал малую долю смущения, но это не останавливало меня от принятия горячей ванны. Я чувствовал взгляд хёна на себе, и из-за этого у меня по спине побежали мурашки. Как только я стянул оставшуюся одежду, он подошёл ко мне ближе и молча провёл рукой у меня по позвоночнику. От внезапно нахлынувшего холода я съёжился. Мысли перемешались, и я повернул голову в его сторону, надеясь увидеть слабую улыбку, которая была ответом на почти все интересующие меня вопросы. Но его не было. Опять. Думаю, что не стоит говорить, как сильно меня это задело, хотя я и сам не понимал почему. Вскоре я расслабился, полностью окунувшись в горячую воду. Это, конечно, странно, что я совершенно нормально относился к подобным прикосновениям хёна, но в то время мне хотелось ощущать на своей коже его ледяные прикосновения, которые всегда будоражили мои чувства. Я хотел немного расслабиться, и стоило мне только включить тихую музыку и закрыть глаза, как мне позвонила бабушка, сообщая принеприятнейшее известие. Мама сильно заболела. Я тут же вылез из ванны и побежал в свою комнату, где, впоследствии, с трудом надел одежду на мокрое тело. Нога вечно пролазила не в ту дыру в рваных джинсах, и из-за этого я бесился всё сильнее, понимая, что готов взорваться в любой момент. Я быстро отрыл ключи от своей машины, которую не использовал два месяца, так как не было необходимости. Ни одного спокойного дня. Эта мысль крутилась у меня в голове ещё на протяжении сорока минут, пока я ехал в свой прежний дом. Моё сердце пропустило удар, когда я понял, что не был тут год. Ничего не изменилось, разве что, атмосфера стала тяжелее. Окна, которые выходили в сторону дороги, были закрыты и заклеены чем-то, а в маминой комнате лишь слегка было приоткрыто окно, чтобы она дышала свежим воздухом. Когда я поднимался по лестнице и споткнулся, меня охватило странное чувство, что что-то подобное уже происходило. Дежавю, так сказать. Мой взгляд привлекла мамина собачонка, которую я подарил ей за два года до этого. Милая маленькая мальтийская болонка узнала меня даже спустя год, и, радостно виляя хвостом, подбежала ко мне. Словно зовя меня за собой, она побежала в мамину комнату, периодически поворачиваясь в мою сторону. Я замер у двери, не в силах пошевелиться, моё сердце стучало, как бешеное. Мне не хотелось видеть, как болезнь забирает жизненные силы у моей мамы, не давая ей нормально вздохнуть. Но собачка всё так же стояла в дверном проёме, и уже тянула меня в комнату, взяв зубами мою штанину. В комнате было темно, и я, мягко говоря, был немного ошарашен, когда увидел в каком состоянии была моя мать. По голосу бабушки я понимал, что ситуация не радужная, но чтобы настолько… Мама лежала в своей постели и теребила в руках мою детскую кофточку, которую я носил, судя по старым фото, в годик. Её кожа была бледной, совсем как раньше, но зелёный оттенок, который было видно невооружённым глазом, выдавал её болезнь. Глаза её впались, и под ними образовались синяки. Она сильно исхудала. Из-под её майки я видел острые ключицы, которые, хоть и отдалённо, но всё же напоминали мой нож. Её всегда мягкие и нежные руки были похожи на скелет обтянутый кожей. Хрупкие плечики стали ещё уже, а голова теперь была визуально больше, ибо шея была настолько тонкой, что, казалось, стоило бы маме повернуть голову в мою сторону, и она сломается. Я подошёл к ней, и коснулся холодной руки. Она не сразу обратила на меня внимание, и это заставило моё сердце болезненно сжаться. Во рту пересохло, и я обвёл комнату в поисках воды. Бабушка спала в кожаном кресле, слегка посапывая, и я легко улыбнулся, увидев её спящее лицо. Только в тот момент, я обратил внимание на паутинку морщин, что покрывала её лицо. Время не щадит никого. - Сынок, это ты? – Я вздрогнул, когда услышал хриплый голос своей мамы. Её взгляд блуждал по моему лицу, и она облегчённо вздохнула. – Мне приснился страшный сон. В нем ты был ранен. Я опустил лицо, чтобы чёлка прикрывала мои глаза. Мне не хотелось, чтобы мама поняла по моему лицу, что сон оказался очень даже вещим. - Я так рада, что ты в порядке, - Ей было очень тяжело говорить из-за потрескавшихся губ. Я хотел дать ей попить, но она молча помотала головой. – Прости, что я так плохо обошлась с тобой, когда позволила скорби захватить меня. Моё сердце остановилось. Я больше не чувствовал, как оно бьётся. Я ждал этих слов много лет, и, наконец, дождавшись, я был счастлив как никогда прежде. Моя прекрасная мама любила меня все эти годы. Ближайшие два часа я рассказывал ей о своей работе, о ребятах, которые стали мне друзьями, она ничего не отвечала, а только кивала и улыбалась мне нежной улыбкой. Я так увлёкся рассказом, что совсем не заметил, как она уснула. Даже в таком состоянии она оставалась для меня самой красивой женщиной. Длинные ресницы, упрямый острый носик и тонкие бровки. Я понимал, за что мой отец полюбил её и прожил с ней всю жизнь. Я любил маму. Как бы я не пытался раньше отрицать, она была мне необходима. Я ещё долго смотрел на её спящее лицо, пока не понял, что на улице темнеет, и мне нужно ехать домой. Я поцеловал её в лоб и тихонько вышел из дома, стараясь не создавать лишнего шума. Мне было больно. Больно оттого, что я не мог быть с мамой в эти моменты. Смерть была где-то рядом, и я это чувствовал. Как только я сел в машину, и провернул ключ, чтобы завести машину, кто-то приставил к моему виску пистолет, и закрыл мой рот рукой. И снова чувство дежавю, дважды за день. Я закатил глаза, и промычал что-то нечленораздельное на подобии: «Что, опять?». Их было двое, как я успел заметить перед тем, как меня вырубили. Не могу точно сказать, сколько я спал, но точно больше двенадцати часов, так как очнулся я уже среди белого дня в каком-то сарае, в который через маленькие окошки проникал солнечный свет. Голова болела жутко, и мне показался очень ироничным тот факт, что меня постоянно били по голове и лицу. Солнечные лучи опаляли моё лицо, и я весь взопрел. Мне так не хватало обычного ледяного воздуха, который уже почти месяц был рядом со мной. - Хён, - это всё, что я смог из себя выдавить. Мне ужасно хотелось пить и кушать. Я облизал пересохшие губы, и почувствовал, как кто-то пытается меня развязать. Я повернул голову в сторону своего спасителя, и усмехнулся, когда понял, что им оказался хён. Я не знаю, что со мной было, но голова кружилась сильно, а в голове мысли перемешались. - Я знал, что ты придёшь ко мне, - Я постарался встать, когда понял, что руки мои уже были развязаны. Приятная прохлада, как и обычно, распространилась по всему сараю, спасая меня от ужасной жары. Хён развернул меня к себе лицом, и я почувствовал, как холод пронзает меня до костей. Я уверен, что если бы он был жив, то в его глазах плескались бы искорки азарта, которые в тот момент загорелись в моих глазах. - Я не мог не прийти, Джинён, - От того, как он произнёс моё имя, у меня закружилась голова, которая и до этого была в плачевном состоянии. Я продолжал всматриваться в глаза хёна, совсем забыв о том, что нахожусь, мягко говоря, не в лучшем положении. Со стороны старых бочек послышался стон, и я, не теряя времени даром, аккуратно пробрался прямо к ним. Из-за того, что туда плохо проникал свет, почти ничего не было видно. - Помогите… - Этот хриплый голос показался мне довольно таки знакомым, и я решил, что вытащу отсюда этого человека, даже если сам попадусь. Я выровнялся и пошёл на голос. Там был парень, который, облокотившись на стену, пытался встать. Его ноги подкашивались, и он неоднократно падал. Его розовые волосы были местами слипшимися и бурыми от крови, а под глазом был синяк, который отчётливо выделялся на бледной коже. Когда я подошёл к нему и, взяв его за плечи, чтобы поднять, он начал вырываться и плакать. - Прошу, отпустите меня, - Он не мог открыть веки, так как был очень слабым, и поэтому, не видя меня, продолжал брыкаться, считая, что я один из похитителей. - Не бойся, я помогу тебе выбраться, - Я и сам верил в свои слова, поэтому произнёс их очень уверено, но мой пыл немного поубавился, когда я увидел на шее у парня татуировку в виде креста.