Прикоснись ко мне

Я проснулся из-за того, что не мог дышать. Я открыл глаза и удивлённо уставился на своё отражение в огромных зеркалах, которые покрывали стены помещения, как в тренировочном зале. Выглядел я не очень: испуганный вид, разбитая губа, запёкшаяся кровь под сломанным носом, которая и мешала мне нормально дышать, разбитый висок, кровь с которого, пока я лежал без сознания, стекала по бровям на пол. Давно высохшая и потемневшая она наводила меня на мысль, что мы здесь точно не двадцать минут, и не тридцать, а это значило, что солнце давно село, и что, на самом деле, была уже глубокая ночь. Я посмотрел на потолок и не сдержал крика. Потолок тоже был зеркальным, но на нём, на разных языках мира, из которых я знал только корейский, английский и японский, кровью было написано предложение, прочитав которое, я покрылся мурашками: «Прощайся со светом». Я попытался встать, но у меня не получалось, и я полагал, что это было из-за травмы ноги, но боли я не чувствовал, так как медсестра вколола нам обезболивающее, не в силах отказать просьбе Марка, если ты помнишь, я упоминал это ранее. В тот момент, когда я попытался пошевелить ногой, я понял, что Марк чёртов гений – нога-то, по всей видимости, была сломана. Голова всё ещё кружилась, и ужасно тошнило. Во рту ощущался привкус желчи, и я, снова посмотрев в зеркало, убедился, что меня уже рвало – тонкая, еле различимая, засохшая полоска желудочного сока была тому подтверждением. Я даже точно помню, как в тот момент подумал, что как это иронично, когда человек, который на протяжении нескольких лет следил за своей внешностью, а потом однажды очнулся в зеркальном зале, весь в крови и рвоте. Неприятный запах раздражал обонятельные рецепторы, и из-за этого тошнило всё больше. Осмотрев комнату, и, стараясь забыть о потолке, я пришёл к выводу, что был в этой комнате один. Страх мгновенно окутал мой разум, и я, на автомате, проверил, на месте ли мой нож, который уже дважды спасал мою, и не только мою, жизнь. Прикосновение холодного металла к моей коже слегка поубавило моё чувство безысходности, и я, стараясь издавать как можно меньше шума, попытался доползти до самого неосвещённого угла. Я знал, что мне это, в любом случае, не поможет, когда за мной придут, но так я чувствовал себя более защищённым. Или я был в ужасе, и мне чудилось из-за этого, что тени, отражаясь от зеркал, всё ближе подступали ко мне, будто хотели забрать меня с собой в бесконечные лабиринты зеркал, чтобы в итоге обречь мою душу на вечные скитания, или оно на самом деле так было. Я готов был поклясться, что кто-то специально сделал так, чтобы лампочка мигала и сводила меня таким образом с ума. Я готов был кричать, я чувствовал, как покрываюсь потом, а из-за нервоза тело начинало ужасно чесаться. Я не ел двое суток, и это заметно сказывалось на моём самочувствии, мне казалось, что я в любой момент могу упасть в голодный обморок. Я почти встал, когда услышал крик Бэма, который будто стискивал мою голову, пытаясь её раздавить, но сломанная нога дала о себе знать, и я неудачно упал, ударившись головой о зеркало, которое сразу же разбилось и трещины моментально наполнились моей кровью, которая потекла из свежего пореза. Я больше не мог шевелиться. Каждый вдох давался мне с огромным трудом, и я мысленно проклял всю это чёртову секту. Бэм снова закричал, и я попытался хотя бы доползти до железной двери, чтобы попытаться открыть замок с помощью своего ножа. Я и сам знал, что вероятность успеха очень мала, но, как говорится, попытка – не пытка, а вот боль, которая становилась всё сильнее – пытка. Внезапно крики стали тише, а потом и вовсе прекратились, но я, по крайней мере, знал, что мы с Бэмом в одном здании. Спокойнее от этого не становилось, но сам факт уже вселял надежду, что Марк и Джексон тоже в этом зазеркалье. Боль становилась все невыносимее, и я понимал, что обезболивающее перестаёт действовать, но это было не страшно, ведь я был уверен, что мы смогли бы спастись все вместе. Но мы были по-отдельности, в разных комнатах, а, возможно, и в разных зданиях, и это был очень умный ход со стороны нашего противника, кем бы он ни был. Но он не знал одного: в последнее время я никогда не оставался один. И это было моим главным преимуществом, которое я никому не собирался раскрывать, и дело было даже не в том, что сам факт существования призрака, который помогает мне во всем, кажется диким, а в том, что этот секрет казался мне слишком интимным, чтобы с кем-то им делиться. Настолько интимным, что мне казалось, что даже мои мысли может кто-то прочесть. Я осмотрелся по сторонам и, приложив руки к зеркалу, попытался посмотреть, видно ли что-то за ним, вполне вероятно, что за зеркалами прятались камеры, которые снимали всё происходящее в этом зале. Не заметив ничего странного, я шёпотом позвал хёна, но он так и не пришёл, это было странно, и я позвал его ещё раз, но, по-прежнему, ничего так и не происходило. У меня опять закружилась голова, скорее от страха, чем от потери крови. Я боялся, что хён покинул меня, и больше не вернётся, но ужасный скрежущий звук заставил меня обернуться. В горле застрял ком рыданий, готовый вот-вот вырваться наружу, когда я увидел, что хён, застряв в зеркале, не мог выбраться из него. Он злостно бил зеркало изнутри, пытаясь его разбить, но у него ничего не получалось. Я не выдержал, и закричал. Он исчезал из одного зеркала, и тут же появлялся в другом. Будто его туда засасывало. Я подполз к зеркалу, в котором он появился, если память мне не изменяет, на четвёртый раз, и приложил руку к его руке. Нас разделяла поверхность зеркала, которая не пропускала даже его холод, который мне был так необходим, чтобы взбодриться. Слёзы потекли из моих глаз, и я закрыл лицо другой рукой, чтобы хён не видел, как плохо мне было. Но ему и не нужно было видеть, он всегда чувствовал, когда мне плохо. Он вытянул руки, видимо, желая стереть слёзы с моего лица, но, наткнувшись на преграду в виде поверхности зеркала, опустил голову и прикусил губу. Я прикрыл глаза, но когда открыл их снова – хён был уже в другом зеркале. Он обессиленно сидел на земле, которая отражалась в зеркале, и смотрел на меня полными отчаяния глазами. Я снова пополз в его сторону, понимая, что освобожу его, чего бы мне это не стоило. - Джинён, я потерялся… - Его голос эхом раздавался у меня в голове, и я обречённо смотрел на каждое зеркало, понимая, что его нигде нет, но тут я посмотрел на потолок, и увидел, как он пытается стереть надписи из крови с внутренней стороны зеркала. Но так как написаны они были, определённо, рукой человека с внешней стороны, у хёна ничего не получалось, и он обессиленно начал ползти по зеркалу, ища выход из бесконечного множества коридоров. - Мне холодно, - Фраза, которую бросил хён, заставила меня поморщиться, ведь я точно знал, что призраки не чувствуют ни холода, ни жары, хён сам мне это говорил. Ужас разлился по моим венам, отравляя организм, когда я понял, что ему тоже было страшно. Он мёрз, хотя никогда не чувствовал температуру, он боялся, хотя давно забыл, что это за чувство. Я опёрся на стекло и попытался встать, но потолки были такими высокими, что я даже прыгнув, не смог бы до них достать. Мне казалось, что душа покинула моё тело, не желая больше выдерживать ежедневно такие стрессовые ситуации. Ноги опять подкосились, и я упал на этот раз более удачно, но не сказал бы, что было, не так больно, как в прошлый раз. Обезболивающее перестало действовать, и я понял, что значит попасть на девятый круг ада, даже плечо, которое мне ушиб бугай, когда мы с Бэмом пытались сбежать, дало о себе знать, и я просто лёг на полу в позе звезды и молча смотрел на своё отражение, которое было рядом с хёном. Он смотрел точно на мою копию в зеркале, и сначала попытался до него дотронуться, но его рука проходила сквозь фантом, и это окончательно его выбесило. Он ещё раз стукнул кулаком по зеркальной поверхности, и, увидев, что это не помогло, встал и попытался бить стену из стекла, которая нас разделяла, не давая прикоснуться к друг другу уже около часа, ногами, но и это не помогало. Хён закричал, и упал на колени. Моё сердце сжалось от боли и стало пропускать удары, когда я увидел, как почти незаметно тряслись его плечи. Мне очень хотелось обнять его, не ощущая преграды из стекла и леденящего мороза, который никогда не покидал, видимое только мне, тело хёна. - Мне страшно.. – Я сам не заметил, как сказал это вслух. Хён посмотрел мне прямо в глаза, и немного подумав, понимающе кивнул. Его белая футболка немного задралась, оголяя его правый бок, на котором я заметил шрам, который точно был оставлен задолго до смерти, так как он был зажившим и давно затянувшимся. – Хён, если я умру, - Он уже был готов возразить, но я устало покачал головой, прося его помолчать. – Если я умру, давай вместе блуждать в этих лабиринтах? – Я хотел вытереть слёзы, но быстро передумал, понимая, что в этом не было смысла. – Я не хочу, чтобы ты там застрял один, без меня. Хён снова посмотрел на моё отражение, и сделал вид, что вытирает ему слёзы. Увидев это, я криво улыбнулся и расслабился. "В общем, будь, что будет" - Так я подумал тогда. Меня не покидала мысль, что было бы здорово провести с хёном целую вечность. Идти рука об руку в неизвестном направлении, и мечтательно спросить: «А помнишь?..», а после ответа обнять этого человека и чувствовать только бесконечное счастье, а не зверский мороз, от которого кровь застывает в жилах. Честно сказать, дорогой друг, я не думаю, что ты меня поймёшь, но мысли о смерти казались куда более радужными, чем о дальнейшей жизни, которая дарила мне лишь одиночество и человеческую алчность. Я хотел очистить себя, свою душу, и просто счастливо улыбаться. Знаешь ли ты, скольких усилий мне стоило не сказать хёну, что мне хотелось умереть. Уверен, он бы это не оценил. Я понимаю, что мы с тобой из разных поколений, которые не смогут друг друга понять полностью, но прошу тебя хотя бы представить себе, каково было мне, уже в течении месяца наблюдать за человеческими пороками и видеть новые жертвы. Каково было мне, когда я не мог прикоснуться к человеку, который оберегал меня с самого детства. Каково было мне, когда я увидел больную мать и резко постаревшую бабушку. И мне хотелось умереть раньше них, чтобы никогда не почувствовать боль утраты. - Даже не думай об этом, - Взгляд хёна внимательно изучал моё лицо, начиная с разбитого виска, и заканчивая лёгкой щетиной на подбородке. Он внимательно рассматривал каждую деталь, словно пытался запечатлеть всё в своей памяти на долгие годы. Он потёр свой левый глаз, и попытался скрыть за этим движением слезу, которая скатилась по его щеке. - А я думал, что призраки не плачут, - Я произнёс это с какой-то иронией в голосе, пытаясь закатить глаза, чтобы немного разрядить атмосферу. Но хён смотрел на меня всё тем же грустным взглядом, немного стыдясь того, что показал свои чувства, и позволил им вырваться наружу. - Я – душа, и я страдаю. Услышав его слова, я, грешным делом, подумал, что слишком холодный он для души, но я не знал точно, сколько лет он скитался по земле, пытаясь перейти черту, которую проходят все остальные души. Но что-то ему мешало, возможно, какое-то невыполненное обещание, или родственники, которых он не хотел оставлять, но я отбросил эту мысль, ведь он не помнил кто он и откуда, и поэтому его связывало точно не обещание или больная матушка. - Я многим тебе обязан, хён, и я хочу попросить тебя об одном одолжении, - Пытаясь пошевелить сломанной ногой, я скривился, и подумал о том, что в следующий раз попрошу двойную инъекцию обезболивающего, если, конечно же, будет этот следующий раз. - Какое одолжение? – В мгновение ока хён оказался в зеркале, которое было напротив моей головы, и я, повернув немного голову, посмотрел ему прямо в глаза, и попытался коснуться холодной и гладкой поверхности зеркальной преграды, чтобы хотя бы так прикоснуться к дорогому мне человеку. - Не страдай больше, - Я дотянулся до поверхности зеркала, и провёл, будто бы, по руке хёна, он наклонил голову так, что из-за чёлки я не видел его лица, но я знал, что он был либо крайне сердит, либо крайне смущён. Я посмел себе предположить, что, скорее всего, это был второй вариант. Я на это надеялся. Дорогой друг, не смотря на всю эту ужасную ситуацию, я был очень рад, ведь, возможно, именно во время этого разговора мы стали ближе друг к другу. Но даже этого мне было мало. Мне хотелось ближе. Я слабо улыбнулся, и, пытаясь не обращать внимания на боль в плече, аккуратно сел поближе к зеркалу, и, недолго думая, прижался к нему щекой. Я был очень смущён, но напуган не меньше, и поэтому мне нужна была поддержка хёна, пусть даже и через стекло. Прохладная поверхность быстро нагрелась и запотела. Я немного отстранился и посмотрел на три родинки хёна у левого глаза. Внутри меня что-то разбилось, оборвалось, умерло, и я прижался своим лбом ко лбу хёна, прикрывая глаза. Наверное, мы просидели так минуты три, а может и больше, ведь не зря говорят, что когда человек счастлив, время летит быстрее обычного. Когда я открыл глаза, и хотел сказать хёну о том, как я счастлив, что повстречал его - железная дверь с характерным противным скрипом открылась, и в неё зашёл тот, кого я совсем не ожидал увидеть.