The Loudest Silence

К концу января она уже не была уверена, что ее план передать все в руки Реджины был мудрым. Не было ни телефонных звонков, ни сообщений — ничего. На самом деле, теперь она редко ее видела. Либо дела на репетициях закончились, либо она проводила их из своего офиса, вдали от Эммы. К концу февраля Свон была уверена, что совершила ошибку, просто бросив Реджину на произвол судьбы. Депрессия постепенно перерастала в унылое чувство безропотности, когда ее жизнь снова начала входить в нормальное русло. День Святого Валентина наступил и прошел в пьяной суматохе. Они с Августом уложили Генри в постель, а затем, напившись виски, через несколько часов свалились в коматозном состоянии на пол гостиной. К концу марта Эмма просто сдалась, смирившись с тем, что все кончено, она все испортила и теперь ей не везет. Каждодневная боль от собственной глупости утихла, и она вернулась в колодец горького одиночества, в котором жила до встречи с Реджиной. Ей было больно. Ей было больно каждый день. Она не просто потеряла любовь, она потеряла друзей — она потеряла целую жизнь и хотела ее вернуть. Это было очень знакомое чувство; будучи подростком, она называла его новой тоской по приемной семье. Когда у тебя пятилетний ребенок и тебе очень не хватает "людей" - друзей, семьи, - ты один. Рядом с тобой нет никого, кто мог бы сводить его в кино и дать тебе выходной. Ни на какие вечеринки по случаю дня рождения он не ходит в одиночку. Здесь нет неожиданных ночевок или однодневных походов в зоопарк. Ведя уединенный образ жизни, подобный тому, который вели Эмма и Генри, вы можете быть уверены, что ваш ребенок всегда будет с вами, несмотря ни на что. Вот почему это казалось таким странным. Единственные "люди", которые у нее теперь есть, Август и Генри, были в каком-то отдаленном пригороде на какой-то вечеринке бойскаутов Америки. Где они учились завязывать узлы, которые никогда не будут использованы, и выбирать неядовитые ягоды, которые они никогда потом не будут есть. Это было время сближения мальчиков, и девочкам строго-настрого запрещалось участвовать. Эмма была благодарна Августу за то, что он все еще был у Генри после потери Реджины и Руби, но… Сегодня. Конечно, этот день именно сегодня. Хотя, возможно, так было лучше. Эмма, прежде всего, была матерью, а это означало, что, как бы тяжело ей ни было, она никогда не могла поддаться этому чувству, никогда не позволяла ему подавлять ее. Если бы Генри был дома, она была бы слишком отвлечена, чтобы часами смотреть телевизор в одном нижнем белье. Ее голова снова ударилась о спинку дивана, что дало ей понять, что организм снова впал в кому, и она бесцельно уставилась на экран. Эмма кашлянула и переключила канал. «Красотка» с Робертс и Гиром — она бросилась переключать канал, как будто счастливые улыбки на экране обожгли ей сетчатку. Когда-то это был один из ее любимых фильмов. Возможно, теперь у нее просто аллергия. Может быть, она просто достигла своего максимального предела, когда ее можно было бросить, но при этом она все еще держала голову над водой, и теперь в ней не было места для такого дерьма, как романтические комедии. Разве она не научилась избегать этого? Ее голова снова ударилась о диван, и она осталась лежать там, равнодушно уставившись в стену. Свон так усердно работала, чтобы не позволить жизни сломить ее, но стены рухнули. Ущерб был нанесен до того, как Эмма осознала, что она в опасности. Да, теперь у нее была аллергия. Возможно, ей просто нужен был полноценный ночной сон. Прошло так много времени с тех пор, как что-то вызывало это чувство потерянности и одиночества; она забыла о снах, которые преследовали ее в прошлом: появиться на пороге нового дома только для того, чтобы узнать, что ее никто не ждет и не хочет видеть. Сны, в которых социальный работник сообщил ей, что они не могут найти для нее другого места, поэтому ей придется провести остаток жизни в картонной коробке за местной сетью быстрого питания. Дело было не только в том, что её бросили; такое случалось несколько раз с тех пор, как она была подростком. Дело в том, что у нее отняли право голоса в сложившейся ситуации; она не имела абсолютно никакого права голоса в этом вопросе. Она жила счастливой жизнью, а затем сила, превосходящая ее собственную, вторглась и забрала всю радость, погрузив во всепоглощающую депрессию. Свон думала, что преодолела эти чувства, но, возможно, быть нежеланным, нелюбимым ребенком — это то, с чем никогда не справляешься, по крайней мере, до конца. Эмма потянулась за чашкой кофе, стоявшей на столе, двигаясь слишком быстро и расплескав напиток на лифчик. Она долго смотрела на испачканную коричневую ткань, на самом деле не заботясь о том, что она испорчена, а просто наблюдая, как поглощается светлый оттенок. Светловолосая сделала еще глоток и пожала плечами, оглядывая пустую комнату. Здесь не было никого, кто мог бы осудить ее — только она сама. Ладно, если быть честной с самой собой, то дело было не только в том, что Эмма была брошена или не выспалась — не сегодня. Она всегда ненавидела женщин, которые сходили с ума, когда любовник вышвыривал их на обочину. И дело было не только в том, что теперь у нее была аллергия. Нет, это потому, что сегодня был худший день в году. Она всегда ненавидела этот день. Не было лучшего праздника, который напомнил бы Эмме о том, как она одинока; как одинока она была всегда. Не было родителей, которые могли бы позвонить и рассказать о ее рождении. Ни лучшей подруги, которая пришла бы без предупреждения с кексом или бокалом виски. Ни второй половинки, которая поцеловала бы ее в щеку и сказала, что она благодарна за рождение Эммы. Она снова щелкнула пультом и поглубже устроилась на диване, смотря на экран, но, не вникая в происходящее там. Может заняться чем-то другим? Можно бы начать уборку, но последние несколько месяцев она была неестественно чистоплотной. Могла бы позаниматься спортом — да, ей следовало бы это сделать. Эмма поднялась с дивана, но потом отказалась от этой идеи, посчитав, что это плохое времяпрепровождение. Можно бы порепетировать, но она занималась так много, что у нее постоянно сводило руки. Ее взгляд упал на виолончель — нет, этого она тоже не хотела. Поэтому она позволила себе просто сидеть и смотреть пустым взглядом в никуда. Почему она отпустила Генри? Она знала, что он был еще слишком мал, чтобы взять на себя обязательства по поводу проведения ее праздника. Но, по крайней мере, если бы он был здесь, она могла бы погрузиться в него с головой. Могла бы использовать его как свое личное солнышко и прогнать всю серость. Он мог бы бороться с охватившим ее одиночеством. Она могла бы сосредоточиться на том, чтобы быть хорошей матерью, хорошей хозяйкой . Она бы провела с ним весь день, помогая ему печь пирог и нервно ожидая, пока он ножницами для больших мальчиков разрежет обертку на несколько кусков для любого странного предмета, который пятилетний ребенок счел бы подходящим для подарка. Она знала, что если бы сказала Августу, он бы настоял на чем-нибудь, но, возможно, в этом и была проблема. Каждый год, пока она росла, она жила в другом доме, когда наставал этот страшный день. Не было никаких особых сюрпризов или радостных возгласов, потому что никто никогда не знал. Она могла бы рассказать им, да, и, возможно, они неохотно купили бы торт или что-то в этом роде. Хотя это было здорово и все такое, никто никогда не знал её историю, жизнь достаточно хорошо, чтобы понять, что этот день наступит сам по себе. К десяти годам она просто перестала рассказывать об этом окружающим, чтобы избежать чувства долга, и от этой привычки было трудно избавиться. Какой смысл рассказывать? Дни рождения — это те дни, которые нужно отмечать с людьми, которые тебя любят, и, кроме Генри, у нее никогда не было таких. Эмма проснулась несколько часов спустя, откинувшись на спинку дивана, прижавшись лицом к сиденью и не подозревая, что задремала. Конфета "М&М" растаяла на щеке, и, когда она смахнула ее, кожа стала синей. Затёкшие пальцы на руке заставили ее на мгновение осознать происходящее. Она валялась на полу. Эмма посмотрела на часы и поняла, что прошло пять часов с тех пор, как она впервые села. Это было неприемлемо — и так желанно. Все, чего ей хотелось, это снова свернуться калачиком на мягком сиденье и лежать неподвижно, но нет; ей пришлось встать. Она неуверенно поднялась и направилась в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Ей нужно было выбраться из этого холодного дома. Свон натянула одежду поверх испачканного бюстгальтера и нижнего белья и расчесала волосы. Эмма посмотрела на себя в зеркало в ванной затуманенным взглядом и решила, что ей все равно, как она выглядит. Ей просто нужно было уйти, пока она не поддалась усыпляющему и успокаивающему зову дивана и повторным просмотрам "Кухонных кошмаров". Она понятия не имела, куда едет, когда садилась в поезд, никаких конкретных планов у нее не было, но через тридцать минут она оказалась на пляже озера Мичиган недалеко от дома Коры. Она могла бы заглянуть в особняк Миллсов, но нет, какой бы подавленной она не чувствовала себя в тот день, Кора требовала ее присутствия каждый вторник вечером на протяжении последних месяцев, и этого было достаточно. Вместо этого она устроилась на пляже и наблюдала за окружающими ее людьми. Каждая пара счастливых родителей, бегающих за своими детьми, каждая счастливая и любящая семья, выходящая на прогулку, еще больше успокаивали Эмму. На что была похожа их жизнь? Были ли у них те же проблемы, что и у нее? Скрывали ли их улыбки тот факт, что они были сломлены, — точно так же, как улыбка Эммы скрывала это для нее? Когда она больше не могла этого выносить, она встала, отряхнула с себя песок и направилась обратно в город. Что делали Генри и Август? Стоит ли ей позвонить и проведать их? Нет, они прекрасно справлялись и без нее. Эмма угрюмо прошла мимо оживленного гриль-бара, где группа студентов колледжа радостно приветствовала ее из-за дверей. Не зная точно, почему, она скользнула внутрь и вздохнула, чувствуя, как на нее нахлынули тепло и веселье. - Ноэлю исполняется двадцать два! Давайте послушаем старую леди! - крикнул из-за стола ухоженный мужчина в толстовке с капюшоном от колледжа Northwestern. - Вы одна, мисс? Эмма подпрыгнула, не заметив, что официант пристально наблюдает за ней: - О, э-э, да. Одна. - Сюда. Она безучастно улыбнулась молодому человеку и последовала за ним в маленькую угловую кабинку, предназначенную для близких и интимных свиданий или для тех, кто не любит есть у всех на виду. Отлично. Теперь ты один из тех людей, которые едят в ресторанах в одиночестве. Что я вообще здесь делаю? Ты утопаешь, Свон. - Ваш официант сейчас подойдет. -О, спасибо. Она не была уверена, что проголодалась, для ужина было еще рановато, но веселье на вечеринке было захватывающим. Эмма наблюдала, как именинника заставили надеть маленькую конусообразную шапочку, и покраснела, когда друзья по очереди тепло обняли его. Ее захлестнула волна зависти и злости. Это было некрасиво, и ей было стыдно за себя, но ничего не поделаешь. Подобно камню, зависть превратилась в печаль, будет ли у нее когда-нибудь такое? Люди. Будут ли у нее когда-нибудь друзья? Хотела ли она вообще иметь близких людей? Они, казалось, предсказуемо разочаровывали. Почему она просто не пошла куда-нибудь и не завела друзей? В детстве это было достаточно просто: достаточно было подойти к кому-нибудь и сказать, что теперь ты мой друг, и - бум! - лучшие друзья навсегда. Сработает ли то же правило во взрослой жизни? Могла ли она подойти к бизнесмену в костюме и с портфелем и просто сообщить ему, что теперь они лучшие друзья навеки? Сказать ему, что первая вечеринка с ночевкой состоится у нее дома в субботу в пять часов? Она была почти уверена, что они отправят ее в сумасшедший дом. Нет, что тебе нужно, Свон, так это собака. Собака синоним преданности. Собака любит тебя, несмотря ни на что. Собака! Это было прекрасно. Наконец-то она смогла бы заполучить далматинца, о котором всегда мечтала. Черт возьми, у нее был день рождения — где ближайший приют? Гениальный план! На мгновение ее охватила радость, но, нет — ее надежды рухнули так же быстро, как и зародились. Было неправильно держать собаку в крошечной квартирке в пригороде. Даже если вы каждый день выводите ее на прогулку. Официантка, улыбаясь, подошла к ее столику, и Эмма поняла, что так и не открыла меню: - Ммм, Джек с колой и любой домашний чизбургер? - Хорошо, мэм. Ее взгляд снова упал на студентов колледжа с их веселыми лицами. Знали ли они вообще, каково это? Быть одиноким в душе? Значит ли это быть недостойным? Она задохнулась от унижения, когда крупная слеза скатилась по ее щеке. О боже, это было не то, что она собиралась делать прямо сейчас. Ни за что. Она не собиралась напиваться, но наблюдение за группой студентов колледжа был для нее чем-то вроде фильма о личной мести. Выпивка по-прежнему давалась ей легко, и она наслаждалась ею, упиваясь горьким жжением в горле. Эмма не была пьяна, но сквозь туман страданий не совсем понимала, как добралась из пункта А в пункт Б. Все, что она знала, это то, что внезапно она снова оказалась на диване в одном нижнем белье и уставилась на узоры на потолке. Я провела этот день самым ужасным образом из всех возможных. Я молодец. Она вздохнула в сгущающуюся темноту. Неужели она всегда будет такой одинокой? Ей следовало сильнее бороться за Реджину, преследовать ее, настаивать на своем, выслеживать. Ей нужно сделать все, что в ее силах. Иметь близких людей - это здорово, даже замечательно, но иметь людей, которых она любит, - это мечта, которую не многим дано осуществить, и она жаждала этого всеми фибрами души. Ей следовало стараться сильнее. Чего она боялась? Быть униженной? Выглядеть глупо? Ну и что? Это действительно имело значение? Она была идиоткой. Свон сделала еще глоток остывшего кофе, снова расплескала его на себя и начала напевать, медленно поднимая руки над головой: - С днем рождения меня, с днем рождения меня!