Реквием

Савамуру попросту втолкнули в комнату, не заботясь о его приземлении, которое вышло достаточно болезненным. Ударившись локтями при падении, он конечно не был удивлен такому к себе отношению, но все же надеялся, что его бывший парень не будет с ним таким грубым. — Ты хоть понимаешь, как я сейчас зол на тебя? Чувствуя, как Миюки уперся ногами по обе стороны от него, около плеч, Эйдзюн замер. Теперь ему действительно стало страшно. От злобного шепота, что раздавался над ним, от слишком близкого нахождения чужих кед от своего лица. От незнания этого Казуи, который не собирался давать поблажки. — Миюки-семпай… Тихо шепча, Савамура пытается отползти от Миюки, который замечает его движение и резко наступает одной ногой на спину, придавливая к полу. Лишняя тяжесть неожиданно заставляет охнуть и дернуться сильнее, но в ответ старший лишь больше надавливает сверху. Эйдзюн выгибается в попытке уйти из-под давления. — Что ты там тявкаешь? Такое поведение старшего неимоверно пугало. Не было ясно, существуют ли для Миюки теперь хоть какие-то стоп-краны или он полностью потерял здравый смысл. Возможно ли, что Савамура так сильно пошатнул его психику на самом деле? Но ведь до этого он вел себя вполне обычно, так же язвил и подкалывал, бросал на него редкие взгляды, и все. Или же на него так повлиял алкоголь? Эйдзюн уже не знал, что и думать, не понимал и боялся этого. Пропала давящая сверху нога, и Савамура смог вдохнуть полной грудью, больше двигаться он не рисковал, чувствуя нависшую над собой опасность. — Так, может, ты мне что-то скажешь?! Неожиданно чужая ступня в жестких кроссовках оказалась на его левой руке, что вцепилась в ковер рядом с головой. И очередной болезненный вскрик сорвался с его губ, а жалкая попытка вырвать ладонь из-под подошвы дала лишь обратный эффект: Миюки еще сильнее надавил, из-за чего пришлось отпустить ковер и распрямить пальцы. — Больно! Тихий вскрик Эйдзюна, похоже, как-то подействовал на Казую, потому что после него на несколько мгновений давление на руку прекратилось, и можно было даже попробовать унять дрожь во всем теле. Однако, Миюки опять то ли пришел в себя, то ли еще что-то, и с новой силой начал давить на левую руку Савамуры. — Миюки-семпай! Больно! Он даже не сомневался, что по его щекам текут слезы, что скрывались в ворохе темного ковра. Но давление на руку не ослаблялось, а любые попытки вырвать ее были бесполезны и сопровождались еще большим нажимом кроссовка. Похоже, Казуя для большего причинения боли старался не просто вдавливать, но еще и заставлять чувствовать, будто пытается что-то раздавить, явно надоедающее и низкосортное. От этого было обидно и неприятно, очередной вскрик полный боли был не замечен. — Казуя! Мне больно! Выкрикивая как можно громче, отчего легкие опять начало саднить, Савамура совсем не ожидал, что его все же услышат и нога исчезнет с ладони, которая уже распухла и теперь неимоверно болела. — Не смей звать меня по имени! И снова кроссовок с силой опускается на его руку, отчего показалось, что по комнате разнесся звук ломающихся костей… Или это были его сломленные надежды и чувства? Все, о чем он мог думать, так это о боли, что распространяется от руки по всему телу, даже оттесняя разрывающиеся легкие. — Ну, что же ты больше не тявкаешь? Или, может, Окумура тебя уже обучил послушанию и тебя стоило лишь наказать, прежде чем ты понял свое место? Сильная рука вцепилась в волосы Савамуры, оттягивая назад и заставляя закидывать голову. Слезы заливали все вокруг, Эйдзюн не мог ничего нормально разглядеть, да и не очень хотел. Жутко было видеть хищную улыбку на любимом лице и этот ненормальный блеск из-под очков. Похоже, ему тоже стоило выпить, может, тогда он не чувствовал бы столько боли и обиды от всего этого. — Похоже, я был прав. Резко отпуская голову Савамуры, чуть толкая вперед, отчего тот почти встречается носом с полом, Миюки опускается рядом с ним на колени. Теперь опять ужас накатывает на него, отчего по телу проходит дрожь. Говорить что-то было страшно, двигаться — еще страшнее, а ждать — страшно до безумия. — Ты думаешь, тебе больно? А ты хоть думал о том, что чувствовал я после нашего разрыва? Я верил тебе, любил тебя и, черт бы тебя дери, все еще люблю. Но нет же, ты захотел повилять хвостом еще и перед другим. Думаешь, я не видел, как смотрит на тебя Окумура?! И Савамура понимал, ему нечем крыть, нечего сказать в свою защиту. Все, что он мог, так это продолжать тихо плакать и осторожно придерживать больную руку здоровой. В его голову закралась идиотская мысль о том, что хорошо, что он уходит: с такой рукой он больше не сможет играть в бейсбол. Похоже, Миюки хотел сломать и Эйдзюна вместе с собой. Только вот ломать было уже нечего, все и так давно разрушено до основания. Он потерял все: друзей, возлюбленного, мечту, бейсбол… и скоро у него заберут последнее сокровище — жизнь. Одновременно хотелось истерично засмеяться, глядя Миюки в глаза, и в то же время хотелось забиться в темный уголок и провести там остатки времени. Похоже, Миюки надоело его молчание и дрожь, раз он снова начал действовать. Казуя резко, не расстегивая ремень на штанах Савамуры, тянет их вниз, вызывая сдавленное шипение и попытку отползти. — Лежать. Или тебе Окумура не говорил, что ты должен двигаться только тогда, когда хозяин разрешит? И опять Казуя с силой вцепился в его волосы и со всей мощи ударил лицом в пол, разбивая нос и заставляя в очередной раз вскрикнуть от боли. Савамура чувствовал, как теперь к носу и руке добавились неприятно саднящие царапины на бедрах от ремня. Не так он хотел провести последнюю ночь в Сейдо, последние часы со своим возлюбленным, которого он, несмотря на всю боль и унижение, что тот ему доставил, все еще любил. Верно и наивно Савамура надеялся, что его дорогой Казуя образумится и снова начнет одарять его нежностью, извиняться, и больше не будет этого страшного взгляда. — И, все же, интересно. Как далеко вы с ним зашли? А может и не я был у тебя первым? Этот насмешливый и грубый тон, от которого на душе становилось еще хуже, заставлял опять предпринять попытку отползти. Ведь, слышать, как сзади расстегивается молния и бренчит пояс было сродни мелодии похоронного марша. Конец. Если Казуя это сделает, он исчезнет, не будет больше Савамуры Эйдзюна. Да, пусть ему осталось немного, но он хотел бы быть собой оставшееся время. Но его молитвы не были услышаны. Миюки провел смазанными неизвестно чем пальцами между его ягодиц и даже в какой-то степени осторожно проник в него, немного растягивая неподготовленную дырку. Однако на этом лимит нежности для Эйдзюна у Казуи кончился. Резко вынув пальцы из ануса Савамуры, он пристроился к нему сзади и без лишних вопросов вошел. С первого раза Миюки смог проникнуть в него лишь на половину, вызывая громкий крик боли у Эйдзюна, который отчетливо чувствовал, как теперь еще и по бедрам потекла кровь. Этого явно было мало Казуе, который продолжал врываться в него грубыми движениями, заставляя с губ срываться громкие крики и мольбы. То ли этого и хотел Миюки, разрывая его плоть еще сильнее, то ли вся боль смешалась для Савамуры, и в итоге он стал безразличен к ней. Голос Эйдзюн сорвал уже через час этих мучений, или раньше. Все для него стало единым, превращаясь в полосу боли и безумия. Спасение пришло неожиданно и резко. Он просто отключился, падая на пол сломанной игрушкой и позволяя себя дальше ломать своему возлюбленному. ** Пробуждение у Савамуры было не самым лучшим. Все тело стало одной большой болячкой. Ныло абсолютно все. Лицо, грудь, рука, живот и особенно бедра, вместе с задницей… и постепенно к нему возвращалось понимание того, что произошло, и хотелось истерично засмеяться, да горло стало отдавать неприятной болью. Осторожно поднявшись, он был немного удивлен тому, что лежал на животе, а его штаны не были в поле зрения, да и вся одежда тоже. Зато Эйдзюн заметил довольно посапывающего Миюки, что лежал на кровати без очков. Наверное, он странный, ведь как еще объяснить то, что, несмотря на все, что произошло, Савамура все равно любит. И, смотря на Казую сейчас, такого расслабленного и беззащитного, волна нежности затопила его сознание. Было одновременно и смешно от этого, и хотелось плакать. Осторожно опираясь об пол лишь одной здоровой рукой, Эйдзюн осторожно подползает к кровати и внимательно вглядывается в любимые черты, на которые падла странная тень. Он и не заметил, в какой момент из его глаз потекли слезы, а губы задрожали. Если бы он не умирал, все было бы по другому. Миюки не пришлось бы быть таким зверем, и они были бы счастливы… но… Шмыгнув носом и осторожно приподнимаясь, Савамура чуть навис над Казуей и нежно коснулся чужих губ своими, деля соленый, с привкусом крови, поцелуй. — И все равно… я буду любить тебя до последнего вздоха, Миюки Казуя. Прости меня… И снова отчаянный поцелуй, в котором он пытается оставить свои чувства Миюки, который, как ему показалось, даже чуть отвечал на ласку. Однако, это нужно было прекращать, и Эйдзюн заставил себя оторваться от возлюбленного. В очередной раз оглядываясь, отчего голова начинает кружиться, Савамура не находит ничего лучше, чем натянуть на себя школьную рубашку Казуи, что висела недалеко от него на кресле. Попытка встать провалилась практически сразу. Его бедра дрожали и не хотели слушаться, а из порванного ануса стекали сперма и кровь с ошметками разорванных мышц. Оставаться в этой комнате было до безумия глупо, ведь он не знал, каким может проснуться Казуя. В итоге, преодолевая боль, он умудрился подняться и осторожно вышел из комнаты, придерживаясь руками за стену. Тяжело дыша и чуть ли не хрипя, Эйдзюн медленно пошел подальше от комнаты Миюки. Но ему еще никогда не казался путь до пятой комнаты таким длинным, а ноги того и гляди подкашивались. В такие моменты пальцы здоровой руки скребли по стене, удерживая его от падения. Сколько бы он так добирался до своей комнаты, он не знал, если бы недалеко не разнесся знакомый взволнованные голос: — Савамура-семпай! Повернув голову, он затуманенным от боли вперемешку со слезами взглядом различил Окумуру, который, заметив его, перешел на бег. — Бож… Семпай?! Еще никогда Эйдзюн не видел такого перепуганного кохая, что лишь мог размахивать вокруг него руками, боясь прикоснуться. Скорее всего, они бы так и стояли, если бы ноги Савамуры не подкосились окончательно, отчего он практически упал в чужие нежные объятия. Против воли чужие руки вызывали неприятное чувство и хотелось вырваться, но сил не было даже на жалкую попытку отстраниться. — Это сделал Миюки?! Я убью его… И видя, как обычно холодные глаза наполняются горячей яростью, Савамура понимает, что надо что-то сделать, иначе положение станет еще хуже. Он помотал головой, отчего все закружилось перед глазами. Повезло, что Окумура держал аккуратно и нежно. — Семпай… Эйдзюн лишь мог умолять Коушу взглядом, горло еще саднило и звуки не хотели срываться с губ. — Я понял… я помогу дойти до ванны и потом принесу вещи. Осторожно подняв Савамуру на руки, Коушу направился в сторону ванных комнат. Сейчас Эйдзюн радовался, что команда либо спит, либо все еще празднует, а значит, они никого не встретят и объясняться тоже не надо будет. Вслушиваясь в неспокойное биение чужого сердца под ухом, Савамура сам не заметил, как задремал, позволяя забыться в сладком сне. ** И снова пробуждение было не самым приятным. Прохладная вода стекала по его измученному телу, смывая кровь и липкие прикосновения страха. Тяжело выдохнув и открыв глаза, Эйдзюн не удивился, когда не заметил никого вокруг себя. Окумура действительно ушел в пятую комнату за его вещами. Осторожно двинувшись, Савамура зашипел от боли. Но его заставило нахмуриться странное чувство на внутренних сторонах бедер. Насколько он помнил, с ним там Миюки ничего не делал… Или… Помогая себе здоровой рукой, Эйдзюн раздвигает ноги и тут же замирает, отчетливо читая на своей коже аккуратно вырезанные иероглифы. Его сердце как-то странно бухнуло и стало биться куда медленнее обычного. Из глаз потека очередная порция слез. Хотелось биться в истерике и стереть все свои воспоминания, но никогда не видеть того следа, что теперь не только шрамами останется на его коже, но и выжженным клеймом на его сердце. «ЛЮБЛЮ. НАВСЕГДА. ТОЛЬКО ДЛЯ МИЮКИ КАЗУЯ». Зачем судьба решила так поиздеваться над ним? Именно об этом он думал, теряя свой жизненный огонек в карих глазах, в то время как кончики пальцев здоровой руки скользили по распоротой коже. Столько разных мыслей посетили голову Савамуры, и ни одна из них не была хорошей. Он виноват в состоянии Миюки, и в том, что произошло между ними сегодня. Винить любимого у него даже мысли не возникало. Именно он спровоцировал Казую, вынудив его сорваться и напомнить, кому принадлежит Эйдзюн. А ведь он еще тот придурок — был счастлив до безумия от таких замашек. Даже эти надписи на его теле, что останутся с ним теперь до конца, будут принадлежать лишь ему и напоминать о том, кто хозяин его души и тела. Глупая мысль о реинкарнации в последнее время все чаще и чаще поселялась в его голове, а надежда встретить в следующей жизни любимого так согревала холодную душу… Но это все лишь возможно. А опять обманывать самого себя не очень хотелось. Однако, еще больше не хотелось верить в то, что он больше никогда не увидит Миюки. Кого угодно, но только не его. Ради Казуи он готов был отказаться от всего, от бейсбола, от руки, от сердца и нормальной жизни, лишь бы быть любимым им. В душе постепенно что-то отмирало, создавая безжизненный вакуум. Пальцы продолжали терзать свежие раны, не позволяя им зажить и превращая бесцветную воду в кровавый водоворот, где наверняка найдется место для его чувств и дум. Позже в таком состоянии его найдет Окумура, который будет долго пытаться привести его в себя, и, поняв бесполезность этого действия, просто поможет собраться. Времени для недопобега у них будет в обрез, и тратить его на бесполезные вещи Коушу точно не станет. Уж слишком хорошо он узнал своего семпая, чтобы не понимать, в каком тот состоянии. Что-то сродни с Ипсом, да сильнее, настолько, что чужие мысли не достигнут Эйдзюна, как бы ни хотелось. Именно Коушу знал, кто и когда заберет Савамуру, но даже так он не мог его бросить и напросился поехать с ними. ** Полторы недели. Именно столько Окумура практически жил в больнице, не желая покидать Савамуру, который буквально таял на глазах. Даже так он не мог уйти… Однако, именно через полторы недели с их исчезновения из Сейдо приборы жизнеобеспечения издали последний писк, погружая и весь мир Коушу в тишину и безжизненность. Именно в тот день Окумура потерял частичку себя, возможно, в пролитых слезах или сорванном голосе и была та часть. Ему было все равно. Теперь он должен играть в бейсбол за них двоих, как и обещал ему… Он справится, он тоже простит и попробует жить.