Пропущенное

Смотреть на листок в руках, на выведенные ярко-алыми чернилами, словно капли свежей крови, цифры, бесспорно, позорно низкие было сродни удару булыжником по затылку; или стокилограммовой плите, вдруг упавшей на плечи; или ранам этого резинового ножа — ведь ты понимаешь, что оставить их невероятно сложно, почти невозможно, но реально. И эти раны будут жечь в сто крат сильнее, разрывая тонкие эпителии на части. Определенно — никто этого не знал — Нагиса убивался более всех: в его до предела напряженных, дрожащих пальцах края листа пошли корявыми полосами во всевозможных направлениях, а в глазах было что-то сродни… Отчаяния? Смирения? Покорности? Надлома. Нагиса прожигал взглядом ненавистный табель, выпечатанный на белоснежной макулатуре, и слышал ничего. Он ничего не слышал, кроме звонкого, до поджимающихся под желудком нервов, до скрипа зубов, до рушащегося в сознании мира голоса матери. Который вторил, вторил, вторил — за что, Нагиса? За что ты так со мной? …не знаю, мама. Остальное время уже было не важно. Отпустили класс «Е» сразу же, но без жалких попыток пырнуть учителя Коро; смех, смех, радость, безразличие — и наплевать, что напускное. Нагиса завидовал. Нагису это бесило. Как бы он сейчас хотел всю эту чертову Вселенную возненавидить, но… Не мог. Не мог. Потому попытался хотя бы краешком губ улыбнуться. — Лица ужаснее не видел, — и моментально провалился, резко, испуганно поднимая голову вверх. Господи, как Карма может так притягательно ухмыляться, Шиота не догадывался, но застывал без движения часто, вспоминая любимую улыбку. Единственно согревающий жест, до сих пор удерживающий в этом мире, в здравом сознании, на этой планете, рядом с собой. И не только улыбка — сам Карма был тем, кто не подозревая стал для Нагисы человеком, без которого дышать было затруднительно… В большем Шиота не хотел себе признаваться. Хотел оставить хоть частичку гордости, показаться эгоистом. Которым не являлся. И если бы Карма захотел, ненавязчиво дал знать, сделал жест, взмах или просто обронил слово в течение этой темы, Нагиса бы сиганул в чужой океан как с крыши высотки — не оставляя ничего от себя, расшибая лоб, руки и чувство собственного достоинства. Если Карма захочет, он сделает все: и поцелует, и ноги разведет, и убьет. — Хей, у тебя такой взгляд, что мне не по себе. Все в порядке? Акабане помялся перед партой, за которой мальчишка все еще сидел; пробивающаяся дрожь волнения и непонятного отчего чувства предосторожности в голосе выбивала парня из колеи — Нагиса ничего не сделал, чтобы его бояться, но смотрит так, что мурашки по коже и хочется хорошенько врезать аккурат в эту точеную скулу, стерев костяшки пальцев в кровь. А потом также нежно ее зацеловать. И когда только мысли о садизме для Кармы стали доставлять неописумое в плане эмоций удовольствие? Но мальчишка все молчал, и вроде бы прекрасно расслышал каждое слово, но вымолвить ничего не смог. Мешала безысходность. А еще хотелось плакать. И трепетно просить защиты. Акабане недолго смотрел в потемневшие бездонные глаза, и, хотя хотелось бы в них утонуть, опустил взгляд на сжатый лист. — Я возьму? — вопрос, конечно, глупый, когда ты уже ухватился пальцами за уголок и тянешь на себя. Но безрезультатно. Потому что Нагиса все также в прострации: все слышит, но ничего не понимает, и хочет исчезнуть, но желательно бы раствориться в Карме — и почему мысль стать его ручной зверушкой не причиняет должной боли и не идет в разрез с мыслями о независимости? А может… второе уже в корне неверно? Карма не выдерживает — нервы не те — дает Нагисе по рукам и щелкает по лбу, и тогда уже тот просыпается. Выныривает из золотистого омута с оражневыми искрами и неловко краснеет, поджимая губы и опуская глаза. У Кармы радуется глаз, когда он смотрит именно на такого Нагису. Тот ему казался выдрессированный  — таким его видеть не хотелось, ибо оставляло беспричиную пустоту в душе уже у Акабане. — Прости, задумался, — бурчит Шиота под нос, а Карма только вздыхает. — Ага, уже догадался. Листочек дашь посмотреть? — и встрепенувшийся мальчишка сам же выпустил табель из рук — не хотел, но само получилось. Подсознательно. Дальнейшую реакцию Нагиса уже знал наизусть — недовольство, недоумение, сочувствие, жалость. Даже смотреть не хотелось — стыдно. — Ясно. Слушай, Нагиса, а давай сегодня ко мне? Посмотрим что-нибудь, или просто поговорим. Ну или я постараюсь помочь тебе с алгеброй. Лицо покрывает смущение, но не от стыда. Нагиса улыбается, перебирает пальцами поверхность парты и улыбается — так по-светлому, по-наивному просто, благодарно. Карма ничего не сказал, просто предложил помощь, и не упрекнул. Хотя за такие оценки Шиоту стоит ругать чуть ли не каждый час. — Угу. И столько радости было в его голубых глазах, они даже потеплели, посветлели вмиг, вместе с расцветающих в его душе счастьем. — Вот и отлично. Ненужный листок, который только нагнетал, Карма смял и выбросил в окно, что не обошлось без воплей возмущения. Нагиса тут же подорвался, прилипая к открытому окну. Ему же это еще надо было показать матери. Карма отнекивался до последнего, мол, всем только лучше будет, тем более, можно ведь было попросить копию, но самый лучший успокаивающий эффект возымели прикосновения. — Успокойся, это просто лист, — тихо заговорил Карма, упираясь подбородком в плечо Нагисы; его руки покоились на мальчишечьих бедрах и оттягивали ближе к себе от окна. Шиота краснел до последнего, хотя был явно не против, и ссылался на класс. Плевать Карме на класс, будь его желание, это голубоглазое чудо он бы расхристал прямо на учительском столе. Глядишь, может это морально воздействует учителя? — Я тебе таких завтра целую стопку принесу. Если хочешь, конечно. Только не убивайся так, на тебя невозможно смотреть в таком состоянии. Теплый поцелуй в шею. В предплечье. За ухо. Пальцы Кармы плавно выводят расслабляющие линии на животе Шиоты и мальчишка от этого плывет. Он закидывает голову парню на плечо, а рукой зарывается в багровые волосы Акабане — и они целуются, нежно, сладко, воздушно. Почти как в любовном кино. Только хватка у Кармы жестче, и терпения у него тоже нет — Нагиса открывает рот слишком похабно, и тихо стонет чересчур вызывающе. Но ничего против не имеет, когда его грубо разворачивают и усаживают на шаткий подоконник, ладонями разводя его колени в стороны; кусают губы сильно, лижут пошло и заставляют задыхаться. Карма ни разу не коснулся того, что неприлично — а хочется, ой как хочется, — но Шиота возбужден и стягивающие штаны подобны пытке. — Мы вроде собирались к тебе? — быстрым шепотом вскользь упоминает Нагиса, пока его руки наслаждются теплом крепкой шеи Кармы и щекочущими ощущениями кончиков алых прядей к своим ладоням. — Ага, собирались, — кивает парень и нагло усмехается, с пляшущими чертами в глазах. — И как раз идем. Нагиса не успевает сформировать вопрос в своей голове, а его уже подхватывают под задницу, прижимают к себе и несут к дверям. Возмущения — через вверх. Сумки ведь до сих пор в классе. — Ай-яй-яй, Карма! Поставь на землю, — а Карма мотает головой и млеет от ощущений скрестившихся на бедрах чужих тонких ног и рук на шее. — Ну мы ведь не пойдем так до самого дома. Что люди подумают? — Что мы друг в друга влюблены? Это, если честно, вгоняет Нагису в ступор. Он не понимает, почему, просто… Так приятно. И легко. И кажется, можется все на свете, только от одних этих слов. Нагиса затихает, совсем на минуту, улыбается, чуть хитро, а потом обескураживает Карму, что тот сам ставит мальчишку на землю — Шиота прижимается всем телом, обнимает крепко и стоит на носочках, так удобнее, забывая все на свете — поцелуй выходит по-настоящему чувственный; не просто страстный, или пошлый, что взаимное возбуждение льется в радиусах досягаямости, а именно чувственный. Когда отдаешься полностью, без остатка; когда понимаешь, что в мире есть только вы, что все остальное — это такая мелочь, которая не стоит внимания; когда хочется большего и в то же время достаточно вот так прижиматься, ощущая тепло и скользящие томные нотки желания. — Господи-господи-господи, — как мантру непрерывно повторял Нагиса, пытаясь отдышаться. — Господи. Карма. Шиота покусывает губы, лишь приоткрывая глаза, понимая, что взор застелен туманной дымкой, и для Кармы тоже. — Да? — на эмоциях, на постоянных эмоциях, испытываемых ежесекундно, Акабане обхватавает Нагису двумя ладонями и прижимается лбом к его лбу. И это уже так пошло. Дыхание обоих они чувствуют на своих губах, они не смотрят в глаза — не хотят или не могут, — но чувства льются и бьют через край и они окутывают сверху донизу. И кажется, даже секс не так интимен, как этот разговор сейчас. — Карма. Скажи… Скажи, что я твой. Что я полностью твой, — где-то на конце Нагиса умоляюще стонет. Он накрывает руки Акабане своими и слышит в ответ колкую усмешку. — Не сомневайся. Ты мой, до самого последнего кончика пальца. Я тебя никому не отдам и никогда не отпущу. А еще ты будешь делать все для меня. Ты будешь частью меня. А я тебя, Нагиса. Ты будешь шептать мое имя, а я буду шептать твое. Я буду любить тебя и никому другому не позволю любить так же, как я. Я буду для тебя центром твоей вселенной, ведь ты уже давно бог моего мира. Я люблю тебя. Я так люблю тебя, что слов не найдется описать. Это до безумия. До сумасшествия. Просто нереально. Нагиса не слышит всего остального, но понимает, стоит еще раз прижаться губами к другим, знакомым, почти что родным; чувствовать их вкус и прикосновения. Словно так можно сказать куда больше, чем просто словами. И, возможно, это действительно так.