Мы вернулись домой

После вечера с Конни мы с Баки почти не виделись. На меня навалилась работа, а когда я, найдя момент, все же звонил ему — уже Бак отвечал — то усталым, то привычным шутливым тоном, что никак не получится, Стиви, прости. Никогда не звонил мне сам. Где-то под Рождество я поймал себя на том, что так и сижу с исходящей гудками трубкой, не решаясь набрать его номер. Опустил ее на рычаг. Лишь от общих знакомых узнав, что Баки ушел от Конни, я решил заглянуть в их участок. «Ну, видимо, не судьба,» — сказал Бак, не пытаясь поднять даже голову от бумаг. Я смотрел на его сигарету, зажатую в уголке рта, пока та не осыпалась пеплом. Баки с силой захлопнул папку с бумагами и все же взглянул на меня. Он казался немного замотанным, но спокойным. Волосы чуть длинней, чем привычно, зачесаны без бриолина, чисто выбрит и в свежей рубашке. Седины на его висках, появившейся уже по возвращению, вроде, не стало больше. «У вас с Пегги же все хорошо?» — спросил Бак осторожно. Возможно, увидел что-то. Я скривил рот. Сказал ему: «Нет». Я не должен был вмешивать его в это, конечно же — только не в то, что касалось Пегги. Проблема была, что мне не с кем было поговорить, кроме лучшего друга. Бак решительно задавил свой окурок и стал стягивать нарукавники: «Я сейчас на мели, Стиви. Так что обед с тебя». Ночной Бруклин красив. Совершенно не так, как Манхеттен, допустим. Более редкие фонари, теплый свет из витрин, и приглушенный шторами или даже газетами, если на шторы нет денег — из окон. Ночной Бруклин уютен. Здесь люди ценят друг друга, придают ценность быту, вкладывают ее. Меня били во всех подворотнях, которые мы проезжали — упрямые парни, к которым я сейчас чувствовал что-то вроде насмешливой нежности. Все мы учились кусаться. И, наверное, из половины всех этих подворотен вытаскивал меня Бак. Утешали куском пирога наши матери или соседские тетушки. Пожилой мистер Честингтон, бывший кулачный боец, бескорыстно показывал, как удержать удар. Баки жил почти сразу же за мостом, так что ехать нам было недолго. Возле дома — относительно крепкой многоквартирной халупы из старого кирпича — было как-то изрядно хороших машин — впрочем, я решил не задумываться. Размышляя, что следовало позвонить для начала и предупредить о визите, я, рассеянный от усталости и волнений, поднялся на четвертый этаж. Дверь квартиры, которую снимал друг, оказалась выбита напрочь. — Кржемински, серьезно, как ты мог его не догнать? У тебя новенький автомобиль, а у этого парня всего пара ног. — Он район знает лучше, Джек. — Ну конечно, он знает район, он же местный легавый! Рэй, это не оправдание. Объяснять Дули сам будешь. Хей. Кэп, а ты что здесь делаешь? — Томпсон все же заметил меня, стоящего на пороге за плечом Кржемински. Рэй — единственный из агентов, за кем я могу спрятаться, если будет желание — крутанулся вокруг и расплылся в широкой улыбке. В целом, он не плохой парень. Разве что туповат. — Я пытаюсь понять, что вы делаете в квартире моего друга, парни? Полагаю, что дверь Кржемински снес? Что здесь за черт творится?! Положи стул на место, приятель, потому что платить за обивку ты будешь, поверь мне, сам! Упомянутую обивку как раз собирались вспарывать. Джек немного оправился от удивления и увидел мои чемоданы: — С возвращением, Роджерс! Ну, как тебе на Таити? — он, похоже, пытался сообразить, как объяснять разгром в комнате. — Просто волшебное место, — прорычал я ему. Джек понятливо спал с лица. — Что творится, в последний раз, Томпсон? — Когда ты в последний раз видел Барнса, а, Кэп? — Ну, а сам-то как думаешь? — я помахал здоровым чемоданом перед его носом. Не то чтобы у меня было столько вещей, кстати. Что, хотелось бы знать мне, туда напихала Пег? Томпсон подался назад: — Слушай, я понимаю, ты, должно быть, собирался заночевать у товарища, но скажу тебе честно, Кэп, это очень плохая идея. Дули тебе объяснит… — Сперва вы объяснитесь, агент Томпсон! — резко заметил я, потеряв, наконец-то терпение. — Объясните сейчас же. Это порча имущества, обыск, в конце концов, вторжение. Ордер-то у вас есть? Потому что я знаю ваши методы, Томпсон, и вы мои тоже знаете. Жестом фокусника Джек слегка отогнул полу пиджака: — Ордер на месте, агент Роджерс, можете не беспокоиться. Ваш друг Барнс обвиняется в краже имущества ГИДРы, больше того — в сотрудничестве с бывшими людьми Шмидта, — у него наконец-то прорезался чертов голос, и теперь я хотел, чтобы Томпсон заткнулся. — Это просто смешно! Баки жизнь чуть не отдал в сражениях с ГИДРой, какое еще, к дьяволу, может сотрудничество?!.. — Шеф Дули вам скажет сам. — Баки Барнс мой сержант. Он герой войны, Томпсон. Спросите его о чем-нибудь, что он знает о ГИДРе — он все вам расскажет. — Трудно спрашивать парня, который пытается убежать. — Что?! — В окно. Как какая-нибудь обезьяна, с пятого этажа! — И вы думаете, это Баки? — Я видел его лицо, когда он сиганул. — У него же рука не в порядке! — Ему это не мешало. — Дьявол… — я немного перевел дух. — Так, ладно, давай теперь по порядку. — Я не уполномочен, — Томпсон был гад злопамятный, — Дули все сообщит тебе, что сочтет нужным, Роджерс. После этого мы какое-то время стояли и просто мерились взглядами. Джек прочистил гортань: — Мы закончили здесь, ребята. Думаю, мы уже ничего не найдем здесь. Оставляю тебя, Стив, ты, кажется, собирался тут ночевать. Дуть, наверное, будет, но в общем-то, тут неплохо. Вот стервец. Я разжал руки, и чемоданы с грохотом повалились на пол. — Вали, Томпсон. Я свистну тебе, когда мой сержант все же вернется. Может быть. Томпсон хлопнул меня по плечу, проходя мимо: — Ты хорошо загорел, Стив. Мне бы такие вот командировки. Я вспомнил командировку. Прежде чем дверь, лишенная замка, хлопнула о косяк, закрываясь за ним, я недобро ответил: — Да. Я дождался, пока отогнали машины. Слежку обычно вел Суза или, если мы ждали проблем, Кржемински. Проблемой был в этот раз я. Может быть, здесь оставили больше людей, чем обычно. Потратят дежурство зря. Я приладил цепочку обратно на дверь. О замке позаботится Бак — он из нас двоих лучше справлялся с ремонтом — механик же, руки — золото. То есть, одна рука. Ни в какое сотрудничество с людьми Шмидта я не поверил. А что касается кражи… Я помнил одну, со взломом. Телефоны, скорее всего, уже слушали. Пегги звонить я не стал. Когда дверь начала закрываться, я отправился в душ. Напора не было никакого, но случалось и хуже. Куда мог податься Бак? Он ушел от погони. Рэй на машине чудовищен, по дороге снесет что угодно, если хочет добраться до беглеца. Значит, Бак уходил переулками. Теми, которые нам приходилось разведывать в детстве. И все же вопрос был — куда? Туда, где не найдут? Вероятно. Но главное, что туда, где он сам не окажется заперт в ловушке. Где есть пути для отступов. Для побега, желательно тайного. Поезд. Или вода. Наскоро обтеревшись, я вышел и переоделся. Не в свой синий костюм, просто брюки и военная куртка из кожи — изрядно уже потрепанная. Для местечка, куда я собрался, наверное, в самый раз. Потом я подошел к чемоданам, раскрыл футляр. Щит, плохо вычищенный после командировки, пах гарью и тускло поблескивал. Я погладил его. И взял парочку пистолетов с патронами. Выключил свет. Пора. Бег по крышам — отличный вид спорта. Чуть жаль, что меня не заметили — мое мнение о Кржемински упало еще сильней, — но, в конце концов, драться с коллегами было бы неприятно. Поплутав по району, чтобы сбросить возможную слежку — вдруг Суза будет умней? — я вернулся к Ист-ривер. Я почти был уверен, что Баки пошел сюда. — Эй, приятель, — позвали из тени. Просто местный мальчишка. Показав ему целый доллар, я спросил его про знакомого чуть пониже себя, с темными волосами, баюкающего левую руку. — Был такой, — парень демонстративно перекинул жвачку за щеку, широко открывая рот. Бруклин. Я любил свой район, но помнил, что такие вот дети — тоже ведь его часть. — Симпатичный. Пошел искать морячков. Я подкинул ему монетку: — Убирайся отсюда сегодня, — посоветовал я. — Его, может, будут искать. «Морячки» были севернее. Так было, еще когда я и сам был ребенком. Баки работал там. То есть — честным трудом зарабатывал. Бочки порой таскал. Пройдя пару кварталов, я добрался до доков. В доках было странно безлюдно — даже для глубокой ночи. Здесь всегда кто-нибудь ошивался — парни, ищущие приключений, бродяжки, ночные рабочие. Тот же Баки рассказывал. Словно бы вымирал район, только когда шли облавы. Прятались по углам, как двуногие крысы, воришки и коммерсанты. Не ходили курить грузчики из ангаров. Но полиция каждый раз набегала помногу людей, с фонарями, машинами, рупорами и ором. Сейчас доки затихли. Странная тишина. Ближе к зданию складов я увидал его. Неприметного мужика этак лет сорока с осторожной походкой, слегка нервным, цепким взглядом, скользящим по темным строениям. Если не вдуматься — просто ищущий интересной компании клерк в плохом месте. Мешал образу только топорщащийся пиджак. — Эй, приятель, — окликнул я мягко, и когда он ко мне обернулся, сделал пару шагов к нему, — может быть, ищешь что-нибудь? Он всего на мгновение дольше, чем надо, вглядывался в меня. Да уж, вот у кого Кржемински бы следовало поучиться. Пришлось его вырубить. Это профессионал. Ничего не расскажет, даже если его пытать — или как там сам Джек называет свои допросы? Я открыл ему рот — если знать куда смотришь, можно справиться и в потемках. Точно, там, в зубе, был яд. Я засунул ему кляп, да так, чтобы челюсти он не сомкнул, затащил под какую-то лестницу и, не щадя, связал. Интересные Баки таскает хвосты за собой — вздохнул я про себя. Что Бак мог договариваться о чем-то с людьми ГИДРы, я даже и думать не собирался. Баки… он бы не стал. Баки я нашел почти на самом пирсе возле заброшенного лодочного ангара. Спасибо покойному доктору Эрскину и его сыворотке, видел я в темноте хорошо, иначе и не заметил бы его — он сидел тихо, как мышь, и даже огонь сигареты по военной привычке припрятал в горсти. Все равно я слегка помедлил, пробуя разглядеть его, понять, точно ли это мой друг, не какой-то бродяга, не очередной агент ГИДРы. — Ты для снимка позируешь, Стиви? — наконец подал голос сержант. — Стоишь, нету слов, красиво. Хмыкнув, я подошел с нему и присел рядом. — Позировать будешь ты, Бак — для тюремного дела, если мы не найдем способа оправдать тебя. — Если бы еще так, — протянул Баки, — крепко я влип? — Не знаю еще. Томпсон что-то зудит про сотрудничество с ГИДРой. — Я? — Ты. Одного я здесь видел, кстати. — Гидровца? — Да, связал его. Надо найти, куда тебя сейчас спрятать, а потом возвращусь за ним и притащу к ребятам. Почему ты сбежал? Тебя теперь подозревают. — А ты сам посуди, Стиви, — Бак говорил невесело, но спокойно, как будто происходящее вовсе не было для него неожиданностью. Голос его звучал философски почти до фатальности, — Картер в ночи обчищает подозрительный дом, скрывается от своих. Я ее отпускаю, отдав ей ее добычу, а уже к вечеру у меня начинает чесаться между лопаток. Ну, я думаю, чертова паранойя опять разыгралась — сам знаешь, я первое время шарахался от теней… Я кивнул. На войне Баки был не в порядке, конечно, но редкостно адекватен. Он владел собой лучше иных ветеранов. Здесь, дома — сразу расклеился. Потом взял себя в руки. Баки со всем справлялся. — Я из бара в участок зашел — помнишь, я живу почти рядом. Забрал плащ, все проверил. А по пути домой я увидел их, Стиви. И не твоих парней. Стив, я нюхом их чую. Ты сам их чуешь, я знаю. Я похлопал его по плечу в темноте. Мне не нравилось это ожесточение в голосе Баки. Я верил ему — он правду говорил, все Коммандос в конце концов начинали «нюхом чуять» агентов ГИДРы, это не обсуждалось. Слишком долго от этого нюха зависели наши жизни и судьба всего мира. — Дома стал собираться. У меня есть заначка на случай, если… на крайний. Так просто легче. Пистолет, деньги, кое-какие бумаги — самое нужное. А потом двери стали просто к дьяволу вышибать. Я — в окно. — Подожди, Бак, они тебя не окликали? — Окликали, я понял, что это твои. Но, Стив… твои парни и сами охотились на меня. — Это просто ошибка. — Вряд ли. Посмотри-ка, что я обнаружил при сборах в плаще. И он вытащил из кармана небольшую бутылочку, мягко переливающуюся в темноте янтарем. — Баки, что это? — Это то, что украла из того дома Картер. С виду флакон духов. Только пахнут они не «Шанель». Вообще-то совсем не пахнут. Я отдал ей флакон, Стив — а он у меня в кармане. Полагаю, она и оставила этот подарок мне. Сколько шансов, что дом твоей девушки тоже уже обыскали? Я припомнил бардак в новой комнатке Пегги. Видимо, Баки прав был. — Забери его, Стив, — попросил Баки, — только с ним не светись, ГИДРе эта дрянь явно нужна позарез. Отдай Картер, но тихо, и не говори начальству. — Почему? — спросил я. Одно слово — десяток вопросов. Почему отдавал его мне, почему ГИДРе нужен флакон, почему Пег подставила Баки. — Она им не доверяет, — пояснил Бак вполне очевидное. — Дальше глядите сами. Когда мы пробирались к причалу, нас все же заметили. ГИДРы вокруг шныряло больше, чем даже крыс. Хорошо, что туман поднялся — мы стреляли по памяти, помня, как здесь стояли в нашем детстве строения — это не поменялось. Баки в тонкой холодной улыбке приподнял углы темного рта, услыхав вслед за собственным выстрелом, сделанным наугад, вскрик и плеск от падения в реку. Я его не понимал, ему вовсе не нравилась убивать, но он так же порой улыбался мрачно еще там, на войне, когда его доставали. А потом мы бежали, что духу нашлось — бежали по грязи и камням, и прятались под причалом. Понимая друг друга без слов, вытягивали из ангара чуть живой старый катер, спускали его на воду, а, причалив за верфью и нырнув в переулки, бежали потом опять. И только оказавшись в заброшенной еще до войны мастерской Коннела, той, где Баки работал по две смены разом за лишние карточки: там, привалившись к бетонной стене, задыхаясь — даже я задыхался, а Бак вовсе не мог вздохнуть — там мы начали хохотать. Бак смеялся как раньше — негромко, но все же в голос, с хрипловатых смешков выходя на высокий заливистый смех. Я тащил его за руку все это время, сжимая запястье, да так и не выпустил — потому теперь я буквально чувствовал его хохот всем телом. Фыркая, он говорил: — И горячую девочку же ты выбрал, а, Стиви? Огонь, не чета той медсестричке из всех этих радиопостановок! — Пегги они так бесят, — поделился я, будучи пьян от азарта погони и нынешнего облегчения. — Очень можно понять, дружище. «О, Капитан Америка! Я говорила мерзким нацистам, что ты придешь за мной!» — передразнил он тонким и ужасно похожим на актриску в той пьеске голосом, заставляя меня согнуться в новом приступе смеха. Мне давно уже не было так хорошо и легко. Даже мысли о гневе Пегги не испортили мне настроения. Я себя ощущал свободным. Понемногу мы с ним успокоились. Съехали по стене прямо на пол, продолжая держать пистолеты: я правой рукой, Бак левой, потому что его запястье я все еще не выпускал. Он смотрел на меня, улыбаясь тепло и устало. — Меня взяли бы там, если б ты не явился, — сказал он безо всякого перехода, серьезно. Я почувствовал жар в груди. И я его поцеловал — в губы, жадно, с напором, молчаливо прося раскрыть рот и впустить меня. Так, как раньше. В комнатушке рабочих при заброшенной мастерской, которую Баки сделал своим убежищем, казалось почти светло из-за света луны, лившегося из маленького зарешеченного окошка прямо под потолком. Было грязно и сыро, но на эту ночь — безопасно. Бак подался ко мне, отвечая так жарко, словно душу мне продавая, а я вспоминал его — вкус и запах, и как целовать; и колено его это жесткое у себя под ладонью и пальцами. Наконец, он рассеянно выпустил пистолет, а я встал, и его за собой поднимая на ноги, потянул его в сторону койки, остававшейся в углу с лучших времен. Матрас заскрипел надсадно. И уже было не оправдаться войной или длительной голодовкой — я просто хотел его, я безумно хотел его, своего друга. Так же, как и всегда, с того снежного склона. Как никого другого. Все-таки я признал это.