Мы вернулись домой

— Кофе? — предложил Дули. — Давай, сынок, может быть, ты и супербоец, но всем по утрам нужен кофе. И уверен, что после вчерашнего цирка с Томпсоном ты не слишком-то хорошо спал ночью. — Как младенец, сэр, — сухо возразил я. Того парня, которого я оставил под лестницей в доках, утром там, разумеется, уже не было. Мне пришлось возвращаться в дом Баки, пролезать под неусыпным взором читающего кроссворд Кржемински в окно. Утра даже хватило на душ и подобие завтрака. А заодно на то, чтобы, поколебавшись, раскрыть чемоданы и все же развесить вещи в платяном шкафу Баки. Хотя и не приглашали, но… но после вчерашнего, — думал я… Если что, извинюсь. Потом я чинно вышел, прикрыл поплотнее дверь, и отправился на работу, холодно поприветствовав Рэя. Я надеялся, что, пока он дежурит, квартиру хотя бы не обкрадут. Пегги принесла кофе — и беззвучно шикнула на меня из-за плеча шефа, когда я попытался выразить недоумение. Дули сел поудобнее, положа на стол локти, сведя кончики пальцев обеих рук — поза, в которой он сообщал нам паршивые новости. Что же, я и не ждал ничего хорошего. — Война сильно меняет людей. Уж тебе ли не знать, сынок, — начал он. — Да, сэр. — Иногда это трудно понять, — заметил он, — сразу. Поначалу ты просто хочешь вернуться домой. Ты лежишь у себя в окопе, под обстрелом, мечтаешь о том, что вернешься, и все будет как раньше. Невеста тебя дождется, и родители будут гордиться. Ты стреляешь в нацистов уже даже не потому, что они звери чертовы, а потому что должен любой ценой выжить, возвратиться домой, — говорил шеф. Я понимал его. Я, конечно же, видел такое. И переживал порой. Мне везло — у меня была Пегги в штабе. Баки — он был моим домом, моей семьей даже там. Все равно было жутко. И я видел мальчишек, которые плакали над потрепанными фотографиями и письмами, зная, что не вернутся. Я поминал с другими бросившегося под пули, чтобы дать шанс товарищам, рядового. Умер он в лазарете. Мучился очень долго, но просил продержать его в живых и переправить в Америку. Он хотел умереть здесь, дома. И я знал его, этого забияку. Это был Гилмор Ходж. — Иногда все случается именно так, — сказал Дули. — Ты вернулся домой героем. Тебя ждали, тебе отдают заслуженные тобой почести, тебя благодарят за свободу. И невеста хранит свое белое платье все эти четыре года, и отец пожимает тебе руку как равному, ты теперь настоящий мужчина, — ненадолго он замолчал. — Ты ведь видел таких ребят, — спросил он, — неприкаянных? Тех, которых не дождались. Или слишком израненных. Или тех, у которых все, вроде бы, теперь есть — но о них говорят, что они до сих пор не вернулись с войны? — Да, сэр, — сказал я, понимая, куда он ведет, наконец-то. — Я видел таких солдат, сэр. Мой друг Баки… он был таким первые месяцы, — Пегги, замершая за спиной Дули с этим дурацким кофейником, безголосо, но очень отчетливо артикулируя, назвала меня идиотом. Я невесело улыбнулся. — Я и сам остаюсь таким, до сих пор. Вы это знаете, сэр. Шеф вздохнул и прочистил горло: — Да, я знаю, о чем ты. Есть чертова разница, Роджерс. Помнишь, я говорил про «любой ценой», парень? Вот этого в тебе нет. Ты рискуешь собой слишком сильно, и твоя чертова командировка, — Дули, вдруг разозлившись, постучал пальцем по моему отчету, — это слишком уже, да. Но вот на других тебе не плевать. А солдат, который обижен, у которого не получилось вернуться домой — он может наплевать на других. Он может кого угодно объявить для себя врагом вместо нацистов, тех, кто ему не дает получить то, зачем он терпел весь тот ужас четыре года. А хочет он, чтобы все было так же как раньше. Я знаком с одним мозгоправом, — нехотя признал он, — этот доктор мне кое-что объяснил про подобных ребят. Проблема не в том, что дома все не так, как мы помнили до войны. Дело в том, что мы сами… — Другие, — закончил я. — И как раньше уже не может быть. Жестяной носик стукнул о чашку. Шеф подскочил: — О, боже, Картер, что ты здесь делаешь? — Наливаю вам кофе, — прохладно ответила Пегги, — Вам и… мистеру Роджерсу. — Ты его из берберской пустыни несла? — буркнул Дули. — Иди уже, ты свободна! Хотя нет, задержись. Подготовь мне те слайды, с той полки. — Да, шеф Дули, — Пегги повиновалась просто беспрекословно. Я решил, что она понимает, что делает, так что сдержался тоже. Хоть меня и бесило, как с ней обращаются. — Сэр, так к чему вы клоните? Шеф кивнул: — Я уже подбираюсь к сути. Хотел тебя подготовить. Твой друг может считать, что он даже не делает ничего плохого — то есть, слишком плохого. У него есть мотив. Сейчас я объясню тебе. Пегги проворно поставила слайды и щелкнула переключателем. Кофе, чашку с которым она сунула мне, совершенно остыл. И все же это был мой любимый. Она его чудно готовила. Из проектора полился свет. — Это материалы проекта «Перерождение». Думаю, ты узнаешь их — все-таки ты в нем участвовал. Первая группа слайдов показывала врачей и ученых, держащих пробирки в руках. Установку для облучения. Эрскин сидел, подняв голову от микроскопа, и я улыбнулся сам, видя ставшую дорогой мне за месяц в проекте лукавую и печальную одновременно улыбку старого доктора. Пегги чуть шевельнулась, как будто хотела коснуться меня. Тогда все начиналось. С лукавых подначек Абрахама, ворчания старика Филлипса. Иногда эти двое едва ль не открыто сводили нас. Как же все было здорово. Мы не двинулись с места. Все это уже в прошлом. На последнем из слайдов были все мы: и я, еще тощий и мелкий, и Пег со мной рядом, и Эрскин, и Говард. — Это — то, что делали мы, — сказал шеф. — А вот это… Картер, заснула? — Простите, сэр, — Пег уже передвинула слайд. — Это — то, что творили они. Практически то же самое. Белизна кафеля наших лабораторий сменилась сплошной скалой. Шмидт любил обустраивать базы в пещерах — и немецкую оперу, его вкусы были крайне монументальны. Освещение, правда, проигрывало. На слайдах теперь был Зола, от машин исходило сияние Тессеракта — серебристое на черно-белых снимках, но по-прежнему узнаваемое. А еще были пленные и конвоиры. И трупы все тех же бывших пленных солдат. — Их ресурс был практически неограничен, — сухо заметил Дули, — находилось на ком испытать. — Шмидт хотел создать сыворотку, — припомнила Пегги, волнуясь. — Да, и доктор Зола утверждает, что создал ее. Мы искали тому подтверждения, но из подопытных кроликов доктора ни один даже нескольких суток не прожил. Хотя кое-что мы нашли. На слайде была пробирка. — Как Зола утверждает, это теперь единственный экземпляр его собственной сыворотки. Она не настолько мощна, как та, что у тебя внутри, Роджерс, но и не намного хуже. Впрочем, мы не решились испытывать. Мы же не ГИДРа. Пробовали изучать, но без доктора Золы это почти невозможно, а он слишком много требовал за сотрудничество. Мы просто ее хранили. Слайды кончились. — Картер, свет. Вспыхнул свет, Пег моргнула, привыкая, а Дули потер глаза. — Сыворотку украли? — спросил я. — Да, сыворотку похитили. Ты с Коммандос сумел вырезать эту пакость в Европе, но, как оказалось, здесь ГИДРы тоже полно. Мы практически отыскали одного из посредников, но в последний момент ее снова выкрали. Наши люди, приехав, нашли только мастерски вскрытый дом и пустующий сейф. А еще мои люди узнали, что за домом следили последние пару недель — все то время, что пробирка была там. Один полицейский. Ты сам догадаешься? — Бак не мог это сделать, — это все, что я смог сказать. — В самом деле? — спросил Дули. — Сколько ты не общался с ним? — Мы общались. — Не часто, не правда ли? А ведь обидно, наверное: потерять все в то время как кто-то под боком становится символом нации. Этот парень с невестой недавно расстался. У него не в порядке рука, паранойя, кошмары, врачи были им недовольны. Ты же в курсе, что он кой-кого подмазал, чтобы выправить справки и устроиться полицейским, да? Я не знал этого, и, похоже, мое удивление было вполне очевидно. — А вы ведь большие друзья, — саркастически произнес Дули. — Послушай, сынок. Мне жаль твоего приятеля. Но, возможно, ему теперь наплевать, на какой стороне оказаться. Он просто хочет назад все, что отдал стране — спокойствие и здоровье. И пойдет на безумие, даже на то, чтоб попробовать стать подопытным кроликом ГИДРы. А потом, если даже удастся, он поймет, что и так ничего не меняется. И останется тем, чем он стал. Солдат может уйти с войны. Но война не всегда отпускает солдата. Подумай над этим, ладно? Я молчал. Мне нашлось бы, о чем сказать Дули. Но Пегги стояла рядом, а флакон оставался в кармане. Поэтому я молчал. Улучив время, мы все уже уединились с Пегги. Словно вспомнили прежние времена, улизнули в архив и сидели, сблизив головы и щекотно перешептывались — только вот в этот раз обходясь без объятий и поцелуев, и без приглушенного смеха. Я хотел получить от нее объяснения. Я был, конечно, рад, что Пег в полном порядке — к ней ведь приходили вчера. Но она говорила, что второго визита не было. — Стив, никто не знал, что я была там. Дули отправил Томпсона, и они должны были прибыть лишь под утро, я опережала их. Вероятно, за мной проследили от дома, а когда ничего не нашли… — Но зачем? — я действительно не понимал. — Я боялась, что они опоздают. Подумай, Стив, кто вообще мог знать о сыворотке? Даже ты ничего не знал. — Думаешь, это кто-то в Резерве? — Скорее всего. И нужно его найти. Даже если бы Томпсону удалось вернуть сыворотку, сколько шансов, что ее не похитят снова, на этот раз окончательно? Я подкинула ее Барнсу, надеялась, что за ним не додумаются наблюдать, но ошиблась. Если найдешь его, Стив, спрячьте сыворотку. Здесь она не останется в безопасности. — Чем ты думала? Ты подставила его, Пег! На руках Дули все — и факт слежки, и ваш идиотский рапорт, внутри дома нашли отпечатки пальцев Баки, ты хоть понимаешь, во что его впутала? Он едва-едва выбрался… Моя бывшая дорогая жена поглядела на меня странным взглядом: — Он сам полез в это. Что он делал в том доме, Стив? Хэррэлсон, хозяин, даже в скупке краденного до сих пор не замечен официально, все что есть на него — это связи с людьми ГИДРы. Что делать там полицейскому? Я откинулся к стеллажам, чтобы подумать, и чтобы ее дыхание и духи не мешали мне сосредоточиться: — Нет, — покачав головой, сказал я, — Бак не может быть в этом замешан. Баки — нет. Я его знаю, он такого не совершит. Жена тоже слегка отстранилась. Улыбнулась, отведя взгляд. Сказала: — Ты так веришь в него. Иногда мне немного завидно. — Пегги? — мне тут же стало неловко. — Может быть, я еще, — Пег вздохнула, — и поэтому на тебя злилась. Ты ведь так за него беспокоишься. Продолжаешь винить себя, что позвал его воевать вместе. Но даже при этом так полагаешься на него… Ты задумываться бы не стал, ты позвал бы его с собой снова. Меня — никогда не звал. В меня ты никогда так не верил. — Пегги… это… другое. Я не думал, что смогу объяснить, в чем тут разница, но попытаться должен был. Я был должен жене уже тысячу объяснений. — Разумеется, я в тебя верю, Пегги. Я знаю, чего ты стоишь. Просто — я же всегда опирался на Баки, с самого детства. Иначе я не умею, попросту ничего не могу без него. Пег, да раскрой глаза — это я виноват в том, что с ним происходит. Я его всегда втягивал в неприятности — в драки, проблемы. Я звал его в Коммандос, брал на самые трудные операции, те, где мне одному было бы невозможно, я брал не всю группу порой, а лишь часть, но всегда — его. И теперь. Если бы я держался подальше… — Стив. Ты ведь и держался, — напомнила Пегги, заставляя меня сбиться. — Да… Да, но… Она тронула меня за локоть. — Мы его оправдаем, Стив. Когда станет возможным, я сразу во всем признаюсь. Но сейчас мы обязаны найти предателя. — Да, ты права. Мы найдем его. После этого мы еще постояли в молчании. Вроде бы, обсуждать уже стало нечего, но она еще продолжала делать вид, что наводит порядок в коробках, а еще меня мучил один последний вопрос. — Пег. Откуда ты знаешь? — спросил я. Она опустила голову, безошибочно поняв, что я имею в виду, но пока не спешила ответить. Я пояснил: — Никто ничего не заметил. Даже парни. Это же не всерьез было все, почти нечего замечать. Она помолчала. Вздохнула: — Не думаю, что не всерьез. Я, наверное, понимаю, о чем ты, Стив. Я училась в закрытой школе, среди девочек было… такое. Такое бывает порой. Знаешь, мне импонировали все члены твоей команды. Джим Морита, наверное, был грубоват, а Дум-Дум называл меня лапочкой поначалу, — она улыбнулась, — но они замечательные ребята, мы почти подружились, тем более, когда требовалась моя помощь на последних ваших операциях. Только с Барнсом не получалось. Почему, я сама не знала. Он ведь твой лучший друг, было ясно, что он тебя обожает. И хороший солдат, смелый, самоотверженный. Но что-то было не так. Барнс… он не подпускал меня близко. То начинал флиртовать — ничего не пытаясь добиться, просто словно дурачась. То, наоборот, становился подчеркнуто вежлив — чем дальше, тем больше. Мне было с ним неуютно, и ему со мной тоже. Я невзлюбила его. Думаю, что слегка ревновала. Тогда, в самом начале, сразу после нашей авантюры в Швейцарии, мне казалось, что я одна тебя знала… настоящим. Еще до того как и все остальные узнали тебя, до того как ты стал нашим знаменем. И мне нравилось думать, что я одна такая — кроме доктора Эрскина, разумеется. А выяснилось, что мне далеко до приятеля из твоего детства. Однако, я решила: я ведь не обязана дружить с этим сержантом, он друг Стива, пусть Стив с ним и дружит, — она чуть скривила алый рот. — Но когда… — Пегги подняла голову, глядя в мои глаза, — когда вы захватили Золу, — сказала она. — Он пропал, защищая тебя. Заслонил своим телом и сорвался на скалы с поезда. И ты так горевал, мне было так за тебя больно… Я мечтаю порой, — чуть помявшись, призналась она. — Это глупо, ты же знаешь меня, я стараюсь быть реалисткой, не жалеть ни о чем. Но порой, когда что-нибудь не удается, я мечтаю, торгуюсь, думаю, чего только бы я ни сделала, лишь бы все пошло по-другому. Нашлась кукла, которую я потеряла в детстве. Меня не отдали в эту школу для девочек. Или если бы я родилась мужчиной, а лучше — ко мне просто бы относились серьезнее. Не погиб доктор Эрскин. Или если бы… если бы ты не лишился своего друга. Если б его нашли, — ее взгляд осветился любовью и нежностью, — если б его нашли. Отыскали живым. Я бы с ним подружилась. Поблагодарила бы и поладила бы, обязательно. С лучшим другом моего парня. Таким замечательным человеком. — Пег… Она закусила губу, улыбаясь: — А потом его отыскали. Русские передали сержанта с американским жетоном, бессознательного, переломанного, чуть живого, с едва ли не оторванной левой рукой — но живого, ты помнишь?! Я подумала: вот она, моя очередь выполнять обещание, — неожиданно она стала серьезной. — Он еще не пришел в себя в этот день, но я решила, что ждать дольше не буду. Перед тем как идти на службу, я ранним утром отправилась навестить его в лазарете. Пациенты и даже медсестры еще спали, я шла очень тихо. Ты был там. Сидел рядом с ним, говорил о чем-то, хотя он не мог слышать. Мне было так хорошо наблюдать за тобой. Не хотелось мешать. Я просто на вас смотрела. Я уже понимал, что случилось тогда. — А потом?.. — А потом он очнулся, и ты бросился к нему. Я расплакалась как последняя дура, так обрадовалась. И ты поцеловал его. Целовал так, что двух мнений быть не могло. Я отлично все поняла. — Почему не спросила меня, Пегги? — мне было стыдно. — Что? — она подняла брови, внезапно спокойная и ледяная, пояснила с прорезавшимся акцентом. — Я британка, Стив, если ты помнишь. Мы не теряем лицо. И я знала тебя, и была уверена: ты не стал бы за мной ухаживать только чтобы прикрыть свой грешок, — она издала колючий сухой смешок, кажется, пародировала кого-то. Может быть, свою мать, эта женщина была та еще… англичанка. — Я сама тебя поцеловала чуть позже. Мне хотелось понять, равнодушен ли ты ко мне. — Никогда не был, Пег!.. Он чуть покраснела: — Приятно это слышать. Да, я тоже так поняла. И решила поверить тебе. Решила — ты выберешь сам. О чем очень жалею теперь. — Но я выбрал, — сказал я. — Тогда… я не думал, что здесь вообще может быть такой выбор. — И похоже, — ответила Пегги, — ты ошибся в тот раз, не правда ли? Мы опять замолчали, переводя дыхание. — Прости, Пегги, — в конце концов, попросил я. Она пожала плечами: — Ты старался, я видела, Стив. Я тоже старалась. Даже… Барнс твой старался, — она усмехнулась. — Перестал заходить со временем. Просто мы с тобой не были счастливы. Может быть, мы поэтому ссорились. Не потому что работать вместе нам было сложно — помню много других мелочей. Просто не были счастливы, понимаешь? — Может, так все и было… Она улыбнулась печально. Положила ладонь мне на щеку — свою знакомую, теплую, жесткую из-за привычки к оружию руку: — А что до того, «всерьез» это у вас двоих или нет… Не знаю. Но я видела вас этим утром, Стив. Слышала, как очнувшись, он первым делом позвал тебя. И тянулся к тебе, слабый, раненный, словно ты сама жизнь. Я его понимала тогда. — Как же ты жила эти два года? — В точности как и ты. Просто я знала больше, хоть это не помогало. — Ты должна на меня так, наверное, злиться… — Я злилась. Она убрала ладонь, повернулась спиной ко мне и вытащила из одной среди снятых со стеллажа коробок архива старую фотографию. Осторожно погладила. Показала мне. Это фото из лагеря подготовки я уже и не помнил теперь. Тощий, морщащийся на солнце и слегка задыхающийся, я стоял на плацу. Таким я и встретился ей. — Но ты сам сказал, Стив: дело в том, что с войны мы вернулись другими. На кого же мне злиться? К тому же, ведь я теперь наконец-то свободна: от тебя и от нашего брака. Прости меня, дорогой, но ты просто представить не можешь себе, как я счастлива эти несколько месяцев одиночества. Ты, надеюсь, и сам придешь к этому. Я хочу тебе только хорошего, если уж говорить откровенно. Но сейчас нам обоим пора возвращаться к работе! Она вновь убрала фотографию и уже деловито бросала в коробки весь разложенный на столе хлам. — У нас множество дел впереди. Ты ведь хочешь оправдать своего сержанта? Нужно дальше разведывать. И не вздумай опять мешать мне! Кофе — это отличный предлог незаметно остаться, да и не только кофе. Кто станет обращать пристальное внимание на чувствительную и слезливую после развода дамочку? Точно не Дули и Томпсон. Брошенкой Капитана Америки оказалось так весело, если б ты только знал. В ее голосе звучал смех. Я почти растерялся: — Но ведь это же ты меня бросила! — получилось обиженно. Пегги все-таки подавилась смешком. Потом прыснула, озорно, словно маленькая девчонка: — Разумеется, милый! — она снова приблизилась ко мне, в утешение клюнув меня в губы очень коротким, дружеским, и совсем неотчетливым поцелуем. И опять отстранилась, заговорщически наставляя. — Только не разболтай!