Мы вернулись домой

Бак сказал, где искать его вечером. Очень кстати. Боже, я и не знал, что на северо-западе Бруклина есть такое помпезное место. Охранник взглянул на меня через забранный тонкой решеткой проем в двери — пару секунд после стука я лишь видел его большие глаза на, по-видимому, не менее большом лице. Я стоял в переулке возле черного хода и все это время чувствовал себя снова тем же нищим художником, что и когда-то. Из-за угла, с крыльца доносились гудки совершенно роскошных авто, а сквозь дверь лились звуки джаза. — Ты к кому? — хриплый голос охранника звучал несколько настороженно. — Я к сержанту, — ответил я так, как велел утром Бак. Сторож, больше не произнеся ни единого слова, с громким стуком задвинул панель. Потом клацнул ключ в замке. — Заходи, не отсвечивай здесь, — просипел он. Он был черным, и скорее уж стар и высок, чем высок и силен, — не бог весть, какая охрана. По таинственности, окружающей все это место, я ожидал притон. Может, просто бордель или казино, может, что-то похуже. Однако, пока меня проводили по клубу — сначала мимо гримерных, а потом за кулисами, дальше по краю зала, мимо столиков и танцпола, мимо невероятно шикарных женщин и даже по виду буквально набитых деньгами мужчин, посетителей этого места — не заметил здесь ничего странного или криминального. Клуб был всего лишь роскошен. Обойдя зал, мы снова нырнули в служебные коридоры. Миновали и кухню, и несколько кладовых, старый погреб… там охранник открыл неприметную дверь за бочками, оказавшись в тесной кладовке. Простучал по стене на мотив: «Моисей, скажи старому фараону, чтобы он отпустил Мой народ!» — стена, погодя, отодвинулась. — Тут пришел твой приятель, сынок, — сказал сторож. Баки, встрепанный и помятый, криво ему улыбнулся: — Спасибо тебе, Моисей. Моисей указал на него длинным пальцем: — Я всего лишь хочу отработать должок. После этого он совершенно по-дедовски потрепал Баки по уху и щеке: — Не пей много, малыш. Этот виски постарше, чем ты, если ты понимаешь, о чем я. Совсем паленый. — Хей, да мне почти тридцать уже, — проворчал Бак. — Уж сухой-то закон я помню… В руке он и вправду держал бутылку. Он выглядел нездоровым. — У людей долги перед тобой, Баки, — заметил я, едва только старик Моисей закрыл дверцу в кладовку. — Это все его внук, — объяснил тот, устраиваясь поудобней на тряпье у стены, на котором, похоже, здесь спали, — полный, кстати, оболтус. На него прошедшей зимой наши парни едва не повесили левый грабеж. Мальчишка был ни при чем. Подвернулся удобно: горластый, наглый и черный. Я неделю носился, разыскивая виновного, никто больше на самое Рождество толком не захотел работать. — Это здорово, Бак, — сказал я, повесив плащ на угол одного из груды рассохшихся ящиков из-под выпивки и устраиваясь рядом с другом. Что-то меня в нем тревожило. А еще у меня появились вопросы. Но все-таки, больше всего мне хотелось немедленно поцеловать его. Я лишь не был уверен, что делать сейчас это стоило. И что можно — вот так, безо всякого адреналина погони. — Нет, не здорово, — возразил Баки, — сам знаешь, что бы начал нудеть сейчас Джонс. Про неравенство, все такое. Да, я знал. — Мы не скажем ему, — решил я, подбирая вторую бутылку. — Не скажем, — подтвердил Бак, — ну, что, за преподобного Джонса? Мы звонко стукнулись донышками. Преподобным Гейба звали за длинные проповеди на самые разные темы, которыми он нас потчевал под настроение. Мне их недоставало порой. Я отпил. Виски был в самом деле паршивым. Хуже этого я не пробовал. — Баки, нужно серьезно поговорить, — сообщил я. Бак поставил бутылку: — Вперед. Я так понял, сегодня у нас святой Стив выступит за отсутствием старого доброго преподобного Гейба Джонса. Что-то было неправильно. Я это чувствовал остро, сидя в куче тряпья рядом с Баки, ощущая его тепло совсем рядом. Мы, не сговариваясь, откинулись на кучу тряпок, попробовали: он — расслабиться, очевидно, а я — настроиться. На секунду я все же прижался к его плечу своим виском — и совершенно отчетливо услыхал, как он выдохнул в тишине, словно не ожидал от меня. Или даже не так: словно он, затаив дыхание, ждал чего-то другого, плохого. Я так не хотел плохого. — Ты давно в курсе дел местной ГИДРы, Бак? — все-таки спросил я. Баки сел — резко, дергано: — Я и не в курсе, — он снова схватил бутылку. — Да ну? — уточнил я жестко. — СНР все еще отрабатывает твою версию. Мы подняли твои дела, половина из них связана с известными нам людьми ГИДРы, так уж или иначе. Ни одно из тех дел не закрыто нормально, Бак. Половины бумаг — документов, улик — не хватает. Объясни это, друг. Я хочу тебе верить, правда. Баки фыркнул в бутылку. Потом рассмеялся: странно, сдавлено, высоко, сардонически: — Ничего вы не видели, значит. — Это не смешно, — заметил я. — Теперь даже когда Пегги расскажет всю правду о том ограблении, тебя все равно не оставят. — Меня и так не оставят, — мрачно произнес он себе под нос. Я подумал опять сесть рядом, чтобы видеть его лицо, но побоялся спугнуть. Мы последние двадцать лет уже были друзьями. Я знал. Знал, как Бак Барнс врет. И как он признается, я тоже видал. Он сейчас собирался признаться. — Ты давно о них знаешь? — повторил я вопрос. Бак вновь усмехнулся и чуть покачал головой: — С самого возвращения, Стиви? И чем дальше, тем больше их вокруг, а в последний год просто кишмя… — его голос упал до шепота. — Я не знаю, что им от меня надо. Он опять замолчал. Было очень похоже, что он загнан в угол. Это меня удивляло. — Почему не сказал мне, Бак? Он не ответил, но я уже начинал понимать совершенно другое: — Ты поэтому не хотел видеться? Я думал — из-за Пегги, она бывала резка. Думал — может, обидел тебя. Но ты попросту не хотел со мной разговаривать лишний раз, не хотел, чтобы я догадался. Он молчал, опустив голову. — И поэтому ты отказался служить в СНР? Тебя при поступлении в штаб обязательно бы проверяли… Он все это время врал мне. Впрочем, Бак и теперь не спешил ничего объяснять. — Почему? — я по-прежнему не мог поверить. — Если ты знал о ГИДРе здесь, дома, почему не пришел ко мне сразу, не позвал никого из наших? Почему не пошел в СНР? Баки, что у тебя за дела с ними? Баки, ты же солдат, — я твердил его детское прозвище как какое-то заклинание, — ты боец, ты привык убивать их — чего ты боишься теперь? Ты же служишь в полиции, черт возьми, Бак, почему ты хотя бы в полиции не рассказал обо всем?.. Наконец, он взорвался: — О да, Стив! — вскрикнул он, обращаясь, кажется, к потолку, а затем развернулся ко мне и уставился на меня совершенно больными глазами. — У тебя все так просто, правда? Все так здорово, ты уверен в себе, всегда. А есть плохие и хорошие парни, они даже не пересекаются! Знаешь, почему я не пошел в СНР? — говоря это все, он едва не шипел, по губам у него блуждала усмешка, похожая на оскал. — Потому что не верю вам! Потому что боюсь, Стив, с тех пор как вернулся. Всех! СНР, ЦРУ, русских, немцев, и всех подряд! Потому что едва ли не с первого дня мне мерещилась ГИДРа повсюду, я шарахался от теней. И я знал, что такого не может быть. Не было ни малейших зацепок, не было доказательств, только вот в голове начинало зудеть. В лечебницу чуть не упрятали. Да я сам едва не пошел. Тебе, Стиви, рекомендовали когда-нибудь чертов электрошок? Больше я туда уже не захотел. Решил так: ну бывает, с ума схожу. ГИДРу вырезали, я же сам ее и вырезал — значит, вот теперь выдала жизнь чертовы галлюцинации мне в награду. Потому что мы же победили, Кэп, помнишь? Он вдруг остановился, дыша глубоко, как загнанно. Успокоился, хмыкнул, продолжил — горько, цинично: — Для тебя это просто, я знаю. У тебя есть хорошие и плохие. Победил, наградили, выжил. На девчонке женился, детей с ней завел, потом внуков тетешкал. Преставился… Я живу в другом мире, Стив. Мире, где мы с тобой только что развеселые парни, а завтра просто мясо на бойне. В мире, где я сперва лучший друг и товарищ своему ненаглядному капитану, — Бак похлопал меня по плечу, больно сжал напоследок, и я подавил порыв высвободиться, — а потом капитан дерет меня как распоследнюю шлюху, потому что невесту нельзя. Да заткнись ты! — сказал он почти ласково, видя мой шок. — Я знаю, что для тебя все не так было. Для меня тоже, Стиви, но вот иногда… иногда мне все так и казалось. Я живу в мире, где мы вернулись домой, Стив, а здесь те же морды, что там. И все та же «хайльгидра». И, Стиви, тебе не понять этого. ГИДРа кончилась, да — но, ты думаешь, вся? Куда, думаешь, подевалось оставшееся: люди, деньги, идея? Думаешь, не найдется тех, кто все это приберет, перекупит себе? Русских, немцев, британцев — да, черт возьми!.. Наших?! Наших… Думаешь, мне легко было жить, как в засаде все время. Надеясь, что я неправ — мы же всех добили? Мечтая, чтобы мне в самом деле мерещилось, чтобы все это было просто моим сумасшествием? Он меня отпустил, отвернулся и сел, обхватив руками колени, вроде демона с русской картины. — Знаешь, сопляк, зачем я, правда, сунулся в полицейские? Можно пушку таскать. Потому что мне страшно было. А потом я стал рыть. Потому что стал полицейским, — он вдруг разулыбался, видимо, вспоминая прежнее облегчение. — Все еще замечал: тут и там, то и это. И по десять раз проверял. Потому что я мог проверять теперь. И я видел теперь зацепки, — он опять стал серьезным. — Они прячутся, твари. В Конгрессе, правительстве, всяких мелких учреждениях. Не в подвалах и доках, как воры, как я сейчас — а у всех на виду. Вот так то… Он мотнул головой, словно бы извиняясь: — Я не мог прийти к тебе с этим. Только не в СНР — кто сказал, что у вас нет крота. Теперь сам понимаешь, что есть. Не в полицию — точно. И, прости уж, но и не к тебе. Я и так за тебя слишком сильно цеплялся. Видел, что из-за меня вы не ладили с Картер. Кое-как утешал себя тем, что — ну ведь, если уж у двоих все нормально, то им не будет сложно отвадить от дома навязчивого приятеля, и не может быть дело во мне. Я отчалил, как только сумел, едва только она намекнула. И я справился, Стив. Без тебя, безо всех. Я справился. Сложно было и страшно — а я справился. Смог жить как люди. Не надо все возвращать, Стив. Я вдруг понял, что он говорит уже не о ГИДРе и не своей паранойе, и похолодел. Не надо? А что вчера тогда?.. — Я теперь выживу без тебя. Хотя, честно — два года с твоим членом в заднице… Стив, ты серьезно, да, — он взглянул на меня искоса, кривя губы больно и ласково, — правда думал, что это пройдет без последствий, что я не привыкну? Я знал, что тебе нужна Пегги, ты даже не понимал, что, ну… есть варианты. Я все это знал… — он вздохнул. — Только, Стив… Ты слепой. Я тебя иногда ненавидел за это. Я, Стиви, любил тебя. Но я справился, Стив. И еще. Никогда, старина. Никогда не верь, что я пойду добровольно к ним. Я лучше сдохну. Знаешь, что там было? В Швейцарии? Кроме гребаных экспериментов. Со мной говорили там. На хорошем английским. У них есть какой-то врач… Пыток даже не нужно. Он просто со мной разговаривал, и я шел делать все, что им нужно. Кое-как приходя в себя, понимал, что и имени своего в это время не помнил. — И что им было нужно? Баки дернул плечом и скривил легкомысленную гримасу: — Стрелять. По мишеням. Пока что обычным. Стиви, Стиви… они же не лекарство от многих болезней искали. Не солдат-патриотов делали. Им оружие нужно. Живое, мощное и без своего мнения. Они… — Баки, как ты стрелял? — прервал я, вдруг поняв кое-что. Он растеряно оглянулся, истощенный своим монологом: — В смысле? — Вчера, в доках. Мы бежали, отстреливаясь. И я видел, как ты стрелял. С левой, Бак. В День Победы ты даже фуражку поднять ей не смог. И врачи говорили, что лучше не будет. Как же? Друг смотрел на меня почти с ужасом: — Ты что, думаешь, я продался им ради здоровой руки? Да ну ладно! Черт… Да думай, что хочешь!.. Я схватил его за эту самую руку, почти ледяную раньше, почти мертвую, а теперь абсолютно живую и теплую: — Баки, я ничего не думаю. Просто вот она, сыворотка, — я отогнул полу пиджака, демонстрируя внутренний карман с тем флаконом. — Почему ты ее не отдал? — Бак нахмурился. — Я подумал сегодня: может, тебе это поможет… — Стив… о господи, да ты хоть понимаешь, что ты… — у него промелькнуло в глазах что-то жалобное, уязвимое. Вроде того, как порой он выглядел, когда мы занимались с ним сексом. — Я просто подумал: может, пригодится тебе. Если ты в самом деле готов, но… Я только сейчас понял все. Ты не мог выжить, Бак. После поезда. После скал, после холода, этой транспортировки по снегу волоком. Я тебя схоронил же тогда. Все пытался понять, как дальше жить. Но ты был ей уже накачан, потому ты и выкарабкался. Ты даже совсем поправился. — Я не мог рассказать, — признал Баки почти безголосо. — Никому не сказал. Боялся, что они меня станут искать, понимаешь? Что опять заберут. Никто больше не выжил, я только. — Бак… — Стив, убей меня, если меня заберут. Я, не выдержав, обнял его: грубовато сгреб за плечи, как нам было привычно еще до войны, не решаясь прижать его к сердцу по-настоящему. Друг позволил. Я мысленно пробовал разделять то, во что верил Баки, и то, во что верил сам. Люди ГИДРы здесь, в Штатах… они были фактом. И его паранойя — факт. В основном, я считал, что он прав, потому-то так здорово вляпался. Невозможно висеть на хвосте ГИДРы полностью безнаказанно. Разумеется, вряд ли его специально искали. Зачем? Проще сыворотку достать. Я не стал говорить это Баки. Был еще один факт, самый важный — ему было плохо и страшно. Человеку, который всегда помогал мне, когда мне было нужно. Которому я ни разу не сумел вовремя отплатить. Не поймал его в поезде. Не ходил с ним к врачам. Вообще ничего не знал о них. Может быть, это был мой последний шанс что-то сделать как надо. Чего-нибудь для себя я уже не хотел — понимал, что нет больше права. — Я тебя никому не отдам, Бак, — сказал я. Он даже не возражал. Мы еще посидели потом, вспоминая былое. Приканчивая дрянной виски из початых бутылок. Меня он не забирал, но я смутно надеялся, что Баки станет полегче, когда он напьется — он явно хмелел. Вероятно только мой доктор так жалел шнапс, что создал сыворотку, не дающую опьянеть. Баки повело больше, хотя и лишь в этом. Наконец, мы заснули с ним рядом. Засыпая, я взял его за руку, пообещав себе больше не отпускать его. Разбудили меня еще затемно. Пег сидела на ящиках возле выхода из тайника, изящно сжав и слегка наклонив в бок колени. Выглядела она в своем строгом костюме как на королевском рауте. У прохода стоял Моисей. — Когда Баки ушел? — спросил я, проклиная себя за то, что поверил в его опьянение, что поддался усталости. — Сразу после полуночи, — доложился, прокашлявшись, Моисей. — Попросил не будить тебя, говорил, ты уже бог весть сколько не спал. А теперь прибежала она вот… — Барнс сказал, где ты, Стив. Его взяли. — Кто? — спросонок я соображал ужасно. На мгновение испугался, что его схватил кто-то из ГИДРы. — Резерв, — подняла брови Пегги. — Томпсон, если конкретно. Подстрелил ему руку, чтобы обезвредить, но в целом сержант в порядке. Пока. Это же Томпсон. — В руку? — переспросил я. — У него пистолет был. — Он бы не стал стрелять, — вздохнул я, наконец, приходя в себя. — Ты не можешь этого знать. — Но я знаю. Он мог выстрелить, но не стал, — я поднялся. — Пошли. Действовать начинаем сейчас. — И что ты собираешься делать? — она встала с коробок и передала мне плащ. — Собираюсь его оправдывать.