Никчемные чувства

Наверное, у всех бывают такие моменты, когда мы хотим, чтобы они были сном. И это желание такое сильное, что становится страшно. Но фокус в том, что это ни хрена не сон, как бы нам этого ни хотелось. Это самая настоящая реальность. Реальность, которая пугает меня, приносит невыносимую боль и тревогу. Реальность, умеющая быть настоящей сукой. И сейчас, когда мы с Кейт звоним Тренту и Джастину, когда я плачу так сильно, что, наверное, слышно всему городу, когда Джей стоит в углу, непонимающе на нас уставившись, я так хочу, чтобы это был чертов сон. Чтобы эта режущая нас изнутри реальность просто отступила. Я строчу в Гугл название рейса, дату и время отлета. И когда я вижу фотографии с полицией, скорой и кучей журналистов, я рыдаю так громко, так, блять, громко, что Кейт прижимает меня к себе, а я рыдаю, уткнувшись в ее шею. — Джей, иди спать, — глухо бормочет она, продолжая меня обнимать. И тогда, когда мы до конца осознаем, что все это дерьмо происходит по-настоящему, наступает паника. Нет, нет, нет! Я начинаю отстраняться и дергаться, словно испугавшийся зверек, которого поймал хищник. Я начинаю отбиваться, чувствую, как мои рыдания становятся хриплыми, как начинаю заикаться и громко икать. Мне больно так, словно кто-то орудует ножом внутри меня. Больно так, что я даже не знаю, насколько велика сила этой боли. Эта боль режет так, словно я получила пулю в живот. Вы получали пулю в живот? Нет? Я тоже. Но, думаю, сейчас узнала, каково это — ощущать режущую боль по всему телу. Ощущать, что не можешь ровно дышать, и ты ловишь ртом воздух, хоть глоток, так отчаянно нуждаясь в этом. — Смотри, смотри! — хрипит Кейт, просматривая какую-то статью на экране ноутбука. — Тут написано, что еще неизвестно, кто именно вел самолет. Два пилота… погибли сразу… И они не могут распознать кто это. От этого я рыдаю еще сильнее. Я не могу. Я не могу потерять его. Я не могу потерять его вот так вот. Блять, это будет нечестно. Я не смогу без него… я… я не смогу жить без этого человека в своей жизни. Не смогу. Я не смогу жить, не видя его игривую улыбку, его низкий смех, его мальчишеский взгляд, его голос, который говорил мне самые приятные слова в моей жизни. Я не смогу без Джастина. И это казалось мне таким очевидным, таким обнадеживающим и пробуждающим во мне совершенно непонятные к нему чувства. Мой несовершенно-совершенный Джастин. Я даже не прожила один день, с уверенностью называя его «мой». Я даже не призналась ему в любви, не сказала, как он дорог мне, не рассказала ему много-много всего. Я не позволила ему любить себя, когда он был уверен во мне. Он отдал мне свое сердце, а я решила пренебречь им. Он обнажил передо мной свою душу, когда я сомневалась в нас. Он открылся мне, заверил, что принадлежит мне, а я просто решила отказаться. Люблю его. Я люблю его. Так сильно, отчаянно и глубоко, что становится страшно. Люблю его не за медовые глаза и прекрасную улыбку. Люблю его за то, что он не побоялся того, к чему мы пришли. Джастин — единственный мужчина, которого я когда-либо хотела, и перспектива того, что он появился в моей жизни всего несколько недель назад, настолько угнетающая, что отзывается во мне не чем-то отталкивающим, а наоборот — прекрасным и нужным мне. Я люблю каждую мысль, промелькнувшую в его голове, но так и не озвучившуюся вслух. Люблю его честные слова и искренний взгляд. Каждый шрам на теле и в душе. И конечно же, меня пугает эта любовь. Пугает, но никак не отталкивает. Мысль, что я могу его потерять, естественно, приносит боль. Но мысль, что я действительно могу доверить ему свое сердце, — кажется мне прекрасной. Хочу потянуть его в угол и сказать, что он прекрасен. Сказать ему, что люблю его и не жалею об этом. Хочу, чтобы он просто был рядом. Остальное сейчас стало таким неважным. Хочу, чтобы он жил. Пожалуйста. Пожалуйста! Следующие полчаса были как в тумане: мои рыдания, просматривание множества интервью, которые говорили одно и то же. К югу Гранд-Каньона в Аризоне были найдены обломки самолета авиакомпании «Феникс Централ Экспресс». Триста пассажиров и двадцать сотрудников погибли. Причина, по которой самолет потерял управление, еще не известна. И, блять, ничего о пилотах, которые управляли самолетом. Только одна статья, которая говорит, что тела все еще не опознаны. Господи. — Я не знаю, что мне делать, — шепчу я, — что мне делать, Кейт? Она смотрит на меня, и в ее глазах проносится столько всего: ужас, страх за меня, непонимание и неподдельные переживания. — Иди в его квартиру, — говорит она, и я киваю. Да. Просто пойду в его квартиру и буду стучать до тех пор, пока он не откроет. Сейчас почти полночь и он, скорее всего, спит. Да. Он спит. Он же спит? Пожалуйста, пусть он просто будет спать, смотреть телевизор, играть в приставку… неважно. Пусть он просто будет жив. Я выбегаю из квартиры и бегу к его двери. Тарабаню до тех пор, пока на моих костяшках не начинает идти кровь. Десять гребаных долгих минут я стучу в эту дверь, отделанную деревом. Я звоню в звонок, неразборчиво кричу: Джастин пожалуйста открой я прошу тебя … но ничего. Ни-че-го. Я прислушиваюсь, стараюсь уловить хоть какие-нибудь звуки, подтверждающие, что он дома. Но ничего не слышу. Я плачу, реву, рыдаю, понимая, что он, блять, не дома. Когда на мои плечи обрушилась тонна тяжестей, я думала, что в будущем буду готова к эмоциональной боли. Я не думала, что когда-нибудь смогу так сильно зависеть от одного человека. Но разве человек может это контролировать? Это ведь не зависит от нас даже на самую, мать его, крошечную часть. Мы не можем управлять своими чувствами, как театральной куклой. Мы не можем углубить их, или же наоборот — ослабить. Это не в наших силах. Мы не можем быть уверенными в том, что, строя заборики вокруг собственной души, сможем держать все под контролем. Чувства владеют именно нами, а никак не наоборот. Именно наши чувства управляют нами, как куклой. И нам не остается ничего, кроме как просто поддаться. Я поняла, что держать себя в узде будет сложно, когда в то гребаное утро увидела его на этом же месте. Поняла, что не смогу управлять собой, когда он на следующий день предложил мне побегать. И каждый чертов раз, когда он заставлял меня краснеть, смеяться, получать удовольствие, я знала — я в него влюбляюсь. Сейчас, когда я мысленно представляю эту картину — я, стоящая на том месте, где мы познакомились, мне хочется громко расхохотаться. Вселенная решила так проучить меня? И когда я уже сползаю вниз по стенке, издаю всхлип за всхлипом, рыдание за рыданием, я уже не различаю ничего. Все становится расплывчатым и каким-то несуществующим. Я не помню, как провалилась в сон. Это была какая-то странная выходка моего организма, который помахал ручкой моему разуму и просто отключился. Не знаю, сколько я спала. Может, минуту, может, десять, или же двадцать. И когда я еле разлепляю веки, то вижу силуэт, который сидит напротив меня. Я хочу закрыть глаза обратно, но не могу. Я хочу сфокусироваться на том, что находится напротив, но так же не могу. — Дрю? — Его голос. его прекрасный и хриплый голос. — Что ты тут делаешь? Все словно в тумане. А потом случается обратное — я фокусируюсь только на обладателе этого голоса, а остальное просто начинает исчезать. Это сон? Если это сон, то я ни за что на свете не хочу просыпаться. В этом сне мой Джастин со мной, а не в разбившемся самолете. И как я вообще могу просыпаться? Он садится на корточки напротив меня, заглядывает в лицо и хмурит брови. Это явь? — Почему ты плакала? И тогда я сдаюсь. Все становится вновь реальным, но мне уже на это наплевать, потому что я просто хочу почувствовать его тепло. Его присутствие. Пусть это и может быть ненастоящим, но мне это нужно. Я кидаюсь на него, прижимаюсь, окольцовываю руками его шею, впитываю в себя его запах, тепло его кожи. Его руки оборачиваются вокруг моей талии, и теперь мы сидим на этом полу, посреди ночи, в нашем многоквартирном доме и обнимаемся. Обнимаемся так крепко, что хрустят кости. Я чувствую его. Чувствую. Мы чувствуем тепло друг друга. Его вспотевшая футболка прилипает к моей коже, я чувствую под своими пальцами его волосы, а на лице — теплое дыхание. Он берет в ладони мое заплаканное лицо, целует в веки, щеки и губы. Собирает губами соленые капли, которые не могут перестать течь по щекам. — Тише, тише, — шепчет он, целуя меня в уголки губ. — Я не вел этот самолет, Дрю. Я отказался от рейса и взял неделю отпуска. Его серьезный голос пробивается в мой затуманенный разум, и я… я не могу перестать плакать. — Малыш. — Он успокаивающе посасывает мои губы, благодаря которым напряженность чуть спадает. — Эти две с половиной недели я вообще не садился за управление. Я не могу. Не могу без тебя. Боже, не плачь, пожалуйста. Я прижимаюсь лицом к его шее, глубоко вдыхаю знакомый запах, пытаясь запомнить его. Пытаясь впитать его в себя, чтобы он никогда не покидал меня. Джастин просовывает одну руку под мои колени, а второй сжимает талию и поднимает с пола. — Пойдем в квартиру. Я все еще утыкаюсь носом в его шею и не могу перестать дрожать. Дико дрожать. Он ногой захлопывает дверь и идет в гостиную. Аккуратно кладет на диван, а сам через секунду садится рядом. Я сворачиваюсь калачиком возле него, не переставая плакать и обнимать его. Обнимать, боясь отпустить хотя бы на долю секунды. Джастин что-то шепчет в мои волосы, гладит мои руки, прижимает к себе… И я не знаю, чувствовала ли я когда-либо такое облегчение, как сейчас. Облегчение, которое, кажется, течет по моим венам. Облегчение, пронизывающее конечности, проникающее под кожу и приносящее неимоверную радость и искренние слезы. — Я не вел его, — все повторяет Джастин. Его голос в тишине этой ночи — низкий и глубокий. Его слова искренны, объятия самые настоящие, из всех, что дарил мне. — Не вел. — Я думала, что ты у-умер, — заикаюсь я и обнимаю лишь сильнее. Мои слезы капают на его кожу и скатываются вниз по шее. — Я знаю, знаю. Тише. — Он целует меня в волосы, затем продолжает. — Я тоже не спал. Не мог найти себе места после того, как узнал о самолете, и решил побегать. Потом обнаружил тебя заснувшей на полу, и... черт, Дрю, последние несколько недель были просто кошмарными. Я киваю и начинаю целовать каждый миллиметр его лица. Он слегка морщит нос и легко посмеивается, прижимая меня к себе. Мы сидим в его гостиной, в полной темноте, сцеловываем слезы друг друга и шепчем неразборчивые слова. Не уверена, что испытывала счастье лучше, чем сейчас. — Я так испугалась. — Я знаю. Я беру его лицо в ладони и смотрю прямо в глаза, которые сейчас — в кромешной темноте — едва могу разглядеть. — Я только что вернулся с пробежки. — Он оставляет влажный поцелуй на моем виске. — Мне надо в душ. Никуда не уходи. Поверь мне, теперь я не уйду, — не сказала я. — Конечно. Он улыбается и направляется в ванную.

***

Щелчок замка раздается в ванной комнате, которая заполнена звуком льющейся воды. Я скидываю с себя всю одежду и делаю шаг вперед, затаив дыхание. Джастин спрятан от меня в клубах пара, но я отчетливо вижу его силуэт. По телу проходит дрожь, когда я разглядываю его, скользящего руками по своей груди и животу руками, намыливая свое тело, прикрыв глаза… ох. Я шагаю в душевую кабину, подкравшись сзади него. — Джастин, — шепчу я, прижавшись к нему, проводя руками по его груди, бокам и животу. Я глажу место шрама и встаю на цыпочки, чтобы быть еще ближе — кожа к коже. Его кожа такая теплая и мягкая, в отличии от моей — прохладной. Этот контраст проходит приятными импульсами по всему телу и заканчивается внизу живота ноющей тягой. Когда я скольжу руками ниже, он внезапно перехватывает мои запястья и прижимается лбом к стеклу запотевшей кабинки. Сейчас он похож на скаковую лошадь — тяжело дыша и теряя последние капли какого-либо контроля. — Джастин, — повторяю я, ощущая, как моя обнаженная грудь прижимается к его спине. Он медленно поворачивается ко мне лицом, так и не отпуская запястья. Джастин поднимает руку и убирает влажную прилипшую прядь с моей щеки. Сейчас — когда мы стоим в клубах пара, которые прятали нас друг от друга, — я глубоко верю и надеюсь, что мы сможем во всем разобраться. — Мы потом поговорим, ведь так? — Мой шепот еле слышен. Он закрывает глаза и кивает. Джастин обхватывает мое лицо руками и на несколько секунд проходится жадным взглядом по моему телу. — Я люблю тебя, — шепчу я, протянув руки к его влажным волосам и легко пропуская их сквозь пальцы. И как только эти слова слетают с моих губ, он, будто отбросив все, что его держало, прижимает меня к стенке кабины и прикасается губами к моей щеке. Его губы быстро находят мои, но всего на секунду. Этот поцелуй отличается от всех наших прежних поцелуев. Он полон отчаяния, облегчения и чего-то еще, зарождающегося из глубины. — Люблю тебя, — тихо говорит он, а я, кажется, перестаю дышать. Забыла, как это делается. И я уже не различаю, что стекает по моему лицу — мои слезы или вода. Но это было неважно. Важно то, что сейчас среди пара — мы поняли друг друга. Когда Джастин подхватывает меня на руки, и я окольцовываю его ногами, мы оба понимаем — разговор окончен. Мы целуемся, скользя губами и языками, сцеловывая с губ капли воды, постанывая, и этот звук, что он издает, — смесь стона со вдохом — лучшее, что я когда-либо слышала. Меня будто накрыла амнезия — час назад я думала, что могу потерять этого человека, а сейчас обнимаю его руками и ногами, не желая отпускать ни на секунду, ни на долю секунды. Я не могу перестать восхищаться этим моментом, не могу не закрыть глаза и не наслаждаться. Это так прекрасно, что кажется мне каким-то нереальным. Когда я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, я вижу, что губы Джастина распухли и покраснели, и в моей голове так приятно щелкает какое-то облегчение от того, что я могу увидеть это еще, еще и еще. Я хочу заставлять его издавать такие звуки, хочу отдавать себя ему, свое тело и рассудок. Он — единственный, кто заставляет мое дыхание срываться, кто заставляет желать еще больше, больше и больше. Раньше я смотрела на него и думала: «Как мне повезло, эти губы, тело, и он весь мой на какое-то время». Но сейчас это сменилось на: «Господи, а вдруг с этим телом что-то случится»... Джастин гладит пальцем мой подбородок и, будто прочитав мои мысли, целует верхнюю губу, затем нижнюю, затем обе сразу, заставляя меня отбросить все страхи. Он скользит рукой по влажной груди, грубо сжимая и, наклонившись, начинает покрывать укусами и поцелуями. Да, да, да. Я хочу, чтобы потом, когда я смотрела на эти метки, вспоминала его и заливалась новым желанием. Он не сводит взгляда от моего лица, когда посасывает сосок, щипая пальцами другой, будто хочет, чтобы все то удовольствие, что он мне дарит, было отражено на моем лице. С ним я звучу хрипло и раскованно, я не стесняюсь слов удовольствия, которые вырываются из меня сами собой. Я прикасаюсь к нему, уже не различая границы между грубостью и нежностью. Кожа Джастина гладкая и мягкая под моими ладонями, и я, не в силах сдерживаться, накрываю губами шрам на его груди, целуя и слизывая капли воды. По венам растекается жар, когда он выше закидывает мою ногу на свое бедро и наполняет меня, задыхаясь и зажмуривая глаза, словно ему больно. Это слишком. Слишком хорошо, слишком нереально и слишком прекрасно. Это удовольствие настолько интенсивное, что граничит с болью. Я никогда не думала, что можно настолько желать одного человека. Желать его во всех смыслах этого слова. Джастин — мой прелестный любовник, друг и парень, который всегда будет для меня таким же. Я не могу даже предположить какое-то мгновение моего будущего без него. Я могу лишь одно — осознавать, что наши с ним мгновения могут продлиться. Он дрожит, когда я поднимаю бедра выше, навстречу ему, и целую влажную шею, проводя по ней языком. Я не нуждаюсь в пальцах или чем-то еще; мы так идеально подходим друг другу, что это ощущается каким-то неразборчивым осознанием. Осознанием того, что все происходящее прямо сейчас — на самом деле. Его дразнящие прикосновения ко мне становятся жаркими и лихорадочными — такими нужными мне. — Я, — толчок, — черт возьми, — толчок, — так блядски, — толчок, — потерян в тебе. Я прогибаюсь в пояснице, подталкивая свое тело к его рту и телу, к его неразборчивому шепоту и скольжению языка по коже. Хочу потеряться в этом всем, в этой бездне стонов, нетерпеливых глотков воздуха и удовольствии, которое скользит между бедрами. Я прикусываю губу чуть ли не до крови, когда он шепчет: — Дрю… Мое имя нетерпеливо срывается с губ, и я понимаю, что он жаждет меня так же сильно и отчаянно, как и я его. Я хватаю его за затылок, заставляя целоваться еще жаднее, с накрывшим нас голодом и желанием. Мы стонем сквозь поцелуи, потому что это ощущается настолько хорошо; его глубокие и короткие толчки, заставляющие меня яростно кусать его губы. Он мощный и твердый, а когда наши бедра соприкасаются, я стону так громко, но этот звук тонет в потоке воды, скользящей по нашим телам. Кусаю его в плечо, и этот взгляд, обращенный ко мне — томный и голодный — заставляет потерять меня последние остатки какого-либо контроля. Мои руки везде — на его груди, бедрах, на основании его члена, и все внутри меня будто наполняется какой-то знакомой мне фантазией. Моя прекрасная фантазия, у которой взъерошенные волосы, искушенная улыбка и темного цвета глаза. Он всегда и будет этой самой фантазией. — О Боже… Это так… — срывается его голос, и я вглядываюсь в его глаза. — Блять, я обожаю каждый крошечный дюйм тебя. Я смотрю ему в глаза, вниз, где он двигается во мне, трахает меня, глубоко заполняя и заставляя скользить спиной по стенке, что мне кажется, если он ослабит хватку, мы можем упасть. Его теплое дыхание так хорошо сочетается с влажными распухшими губами, которые скользят по моим — не целуя, а просто соприкасаясь — и это слишком прелестно, чтобы однажды закончилось. Я ощущаю дикую и неистовую потребность. Потребность в его рте на моей коже, в его члене внутри меня и в тихом шепоте, который вибрацией и гулом под теплом проносится по мне. Когда Джастин медленно — очень медленно — отодвигается и так же обратно толкается в меня, я уже не могу сдерживать слова. Слова, которые еле-еле вырываются из горла: почти и Джастин я почти ох Его движения становятся более яростными и нетерпеливыми, когда он, оторвавшись от моего рта, скользит языком по шее и еще вниз, выходит и снова грубо наполняет, смакуя каждую секунду и каждое мгновение. Его бедра идеально вращаются во время толчков, и я все еще еле дышу, когда он скользит во мне, входит еще глубже, что я никогда и не предполагала, что можно чувствовать себя настолько наполненной. Его глаза пожирают мои приоткрытые губы и грудь, которая колышется от силы его движений. Чувствую, как жаркий румянец покрывает щеки и шею, и он целует ее, что я ощущаю свой бешеный пульс. Я хочу открыть рот и сказать ему, что сейчас рухну в бездну, но ничего не могу сказать, кроме как да, еще, и еще, и да, и еще. Когда начинаю кончать, молча умоляю его… умоляю продолжать — сжимая его изнутри и скользя спиной по запотевшей стенке душа. Я кричу так, что слышно через поток воды, стону и задыхаюсь, не закрывая глаза и не переставая смотреть ему в лицо. Каждую часть тела наполняет удовольствие, внутри все будто плавится, и я не могу даже глотать воздух, когда Джастин, впившись пальцами в мои бедра, изливается внутрь приятным теплом. — Блять, блять, блять, — шипит он, зарывшись лицом в мою шею, и ставит одну руку около моей головы на стекло кабинки, захлебываясь воздухом и сдавленно шепча, что это было восхитительно. Пар окутал все пространство вокруг нас, и то ли из-за этого то ли из-за гребаного запредельного удовольствия, я едва вижу его. Мышцы дрожат от оргазма, кожа будто становится обжигающе горячей и расплавившейся. Казалось, я таю в кольце его рук. Джастин поднимает голову и смотрит на меня, восстанавливая дыхание. Влажная прядь волос падает на его лоб, а лучшего поцелуя, который он дарит мне прямо сейчас, не существует, потому что он все еще во мне. Подрагивающей ладонью я сжимаю его предплечье и тихо шепчу ему в губы: — У меня нет слов, чтобы описать это. Он прижимается к моим губам — снова — соглашаясь в таком знакомом безмолвии. После того, как мы согрелись завернувшись в полотенца, Джастин приготовил для нас еду. Мы сидим на его кровати обнаженные — не считая полотенец — и жуем размороженные обеды, разговаривая о нашем временном разрыве, о наших чувствах в это время, не упуская ничего. А потом, когда мы заканчиваем с едой, Джастин ложится на кровать, а я приваливаюсь к его груди. Я рассказываю ему обо всем: о своей глупой и неизвестной мне еще влюбленности к Крегу, когда мне было пятнадцать, и о нашем бездумном поступке, о том, что никогда не буду жалеть об этом, потому что этот бездумный поступок подарил мне Джея; рассказываю о побеге Крега в Сан-Диего, о его семье, о том, как нам всем было трудно несколько лет назад, когда Джей был еще младенцем; рассказываю о том, что люблю этого мальчика больше жизни и что он всегда будет на первом месте, на что Джастин улыбается, целует меня в кончик носа и шепчет: «Иначе и быть не может, милая». Я рассказываю Джастину обо всем, что меня тревожило и тревожит, признаюсь в любви еще раз, говорю, что таких чувств я не испытывала никогда и ни к кому. Я говорю без остановки и ни разу не запнувшись. Я обнажаю перед ним душу, все свои страхи и откровения. Доверяю ему этой глубокой ночью свое сердце. Вот так вот просто. Я вывожу на его груди букву — Д, первую букву моего имени, когда шепчу: — Прости, что причинила боль нам обоим. Он вздыхает, прижимая меня крепче и отвечает: — Ты плачущая в моих руках — вот это боль, Дрю. Главное, что сейчас мы во всем разобрались. И когда небо за окном уже начало светлеть, мы ложимся на подушки, глядя друг на друга. Джастин говорит: — Останься. Просто останься, Дрю. Ты должна знать, что это все твое: мое тело, шрамы и, конечно, мое сердце. Если ты уйдешь, я просто-напросто не выдержу. Я улыбаюсь и проскальзываю ближе к нему. Так мы и засыпаем — на прохладных простынях, признавшись друг другу во всем и сделав друг друга счастливыми.