Сыворотка правды

Квартира встретила Джима и его ношу затхлым воздухом и толстым слоем пыли на всех горизонтальных поверхностях — хозяин проводил тут очень мало своего времени, а убирался едва ли раз в полгода. Сняв с Освальда пиджак и обувь, Гордон уложил его в кровать так, чтобы было удобно обрабатывать рану на затылке, после чего пошел на кухню и залпом выпил несколько стаканов холодной воды из-под крана. Открыв форточку, он вдохнул уличного воздуха (запах озона чувствовался все сильнее) и пошел к большому шкафу, в котором хранил почти все вещи, кроме одежды и оружия. Открыв старую, потрепанную аптечку, сохранившуюся у него ещё со службы в армии, Джим принес к постели и положил на тумбочку моток ваты и антисептик. Освальд лежал тихо, не двигаясь, его грудная клетка мерно вздымалась, а между покрытых лаком волос краснела запекшаяся кровь. Джим присел рядом и вспомнил, как укрывал его одеялом тогда, в «Айсберге», когда ещё не знал, к чему приведет проведённая вместе ночь. Тогда Джим, хотя уже и чувствовал, что между ними всё изменилось, но и представить не мог масштабы последствий. Найдя Лесли, он был преисполнен желанием забыть прошлые ошибки и начать заново, женившись на хорошей женщине и заведя ребёнка. Но как бы ему ни хотелось, то, что он натворил вместе с Освальдом, продолжало его преследовать. Постоянные подозрения и подначки Барнса; попытки всей полиции поймать «бывшего мафиозного босса Пингвина», коим именовала пресса Освальда; нервы беременной невесты — все складывалось в один большой камень, который висел на шее Гордона последние месяцы. И сны, конечно же сны, как контраст к остальному, в которых он был любим и обласкан, но в которых совершенно точно не было Лесли… Джиму казалось, что он, как хомяк в колесе, бежит в никуда, и чем больше он старается, тем быстрее ему придётся бежать. А потом Освальда поймали. И это казалось концом всего, даже бесконечного бега, который хоть и плох, но лучше, чем тюрьма. Гордон думал, что вот-вот, чтобы сократить себе срок, Кобблпот расскажет, как всё было на самом деле. И кто-нибудь из бывших сослуживцев застегнёт ему на запястьях наручники. Вот только взгляд, который бросил на него Освальд из-за решётки, и эта странная, неуверенная улыбка… Они были словно обещание. Но чего? Лишь потом, уже от Барнса, Джим узнал, что Освальд его спас. Вот что это было за обещание. В тот вечер, вернувшись домой к Лесли будучи на взводе, Джим рассказал ей, что сделал для него Освальд. Она посмотрела как-то странно — то ли понимающе, то ли неодобрительно, вот только на кого эти эмоции были направлены, Джим не понял. И уснул он только под утро, потому что никак не мог прогнать из мыслей слившиеся воедино откровенно-обожающие взгляды Освальда, которыми он одаривал его в ту ночь, и те, что были брошены украдкой сегодня в участке. А ведь Освальд Кобблпот был искренне и по-юношески в него влюблён. Все его поступки и взгляды говорили об этом, сколько бы Джим ни отрицал очевидного. И Освальд был готов на многое: отправить его жить долго и счастливо с будущими супругой и ребёнком; отдаться со всей нежностью без всякой надежды на отношения; взять на себя вину за его, Джима, преступление. Но что Джим мог сделать для него? У него была Лесли, которая носила его ребёнка. Он должен был остаться на свободе. Никому не стало бы легче, признайся Гордон в убийстве Галавана. Пережив судебный процесс, в результате которого Кобблпота признали невменяемым (чему Джим очень удивился — неужели Освальд действительно такой хороший актёр?) и отправили в Аркхэм, Гордон почувствовал себя немного легче. Наказание за убийство Галавана больше не висело над ним дамокловым мечом, и Освальд не появлялся ни в газетах, ни в реальности. Сны, в которых мелькали кадры небезызвестной ночи, почти прекратились. Лесли немного успокоилась, всё налаживалось. Джим, казалось, действительно начал жить. Однако, эту хрупкую идиллию едва не разрушила встреча с Кобблпотом в Аркхэме. Бледный, испуганный, с жуткими синяками под глазами, Освальд вызывал столько жалости и стыда, что те переросли в один из худших поступков Гордона. О, теперь Джим на себе знал, как «лечит» Хьюго Стрэйндж, но тогда было так просто спрятаться от собственных чувств за ярлыками правильности и добра, чтобы приходить по вечерам к женщине, а не якшаться с влюбленным в него преступником… Он бросил Освальда, ради собственного душевного спокойствия не дав себе поверить ему. Вот только никакого спокойствия это не принесло. Он всё равно потерял Лесли и ребёнка, он всё равно сел в тюрьму, он всё равно признал свои чувства к Освальду, хотя и под давлением внешних факторов. Так к чему были эти попытки сопротивляться собственным чувствам и желаниям? Накапав на вату антисептик, Гордон нагнулся к Освальду, который лежал на боку, и попытался обработать рану, когда тот вдруг пошевелился и издал слабый болезненный стон. — Тихо, тихо… — попытался успокоить его Джим, промокая влажной ваткой затылок Освальда. Вздрогнув от прикосновения, Освальд отпрянул и попытался сесть, развернувшись лицом к Джиму. Слишком резкое движение, видимо, отозвалось болью — болезненно морщась, Освальд непонимающе уставился на Гордона. — Джим? — голос вышел совсем сиплым. — Подожди, не вставай, я сейчас принесу воды, — поднявшись, Джим пошел к кухне, которая располагалась в том же помещении. Купить квартиру-студию ему показалось лучшим вариантом для холостяцкой жизни, однако сейчас он жалел, что негде перевести дух. От взгляда Освальда, от его хриплого голоса, у Джима в груди забухало сердце. Он будто стоял на краю пропасти, готовый в неё прыгнуть. Освальд взял протянутый стакан, но пить не спешил, недоверчиво оглядываясь вокруг. — Джим, что происходит? Где я? — Я нашел тебя без сознания на Южной Бёрнсайдовской развязке. Сейчас мы в моей квартире, — не зная, куда себя деть от волнения, он сел на край постели. — Слушай, Освальд, у тебя разбита голова, мне надо обработать рану, — и кивнул в сторону ваты и банки с антисептиком. — Одного? Больше там никого не было? — на последнем слове голос совсем стал напоминать скрежет и он сделал пару глотков, а потом залпом допил стакан. — Тел, например? Отобрав пустой стакан, Джим встал и отставил его в сторону. — Только тела полицейских в машинах, столкнувшихся с автобусом, — не став больше спрашивать разрешения, Джим взял ватку и, зависнув над Освальдом, стал стирать кровь. — Я видел в их корпусах дырки от крупнокалиберного оружия. Твоя работа? Освальд неприятно улыбнулся. — Может быть… Я хотел побеседовать с доктором Стрэйнджем, пока он не покинул город, — он хмыкнул, — о методах «терапии». При напоминании о том, на что он обрёк Освальда, рука Джима предательски дрогнула и он едва не расплескал антисептик, который держал над ранкой. Он не знал, что будет, если сказать Освальду, где находится Стрэйндж, поэтому промолчал. Крови уже почти не было, и теперь Джим позволил себе ощутить жесткие, покрытые лаком волосы под пальцами. От Освальда пахло каким-то парфюмом. Заметив, что Джим замер, всё ещё не убрав руки, Освальд искоса посмотрел на него. — Думаю, достаточно играть в доктора, Джим. Почувствовав себя неловко, Гордон отошёл, пряча медицинские принадлежности в аптечку. Защёлкнув замок на ней, он спрятал её в шкаф и вернулся к своему гостю. Не зная, как начать разговор на интересующую его тему, он снова сел на край кровати и потёр шею. — Слушай, может… — Я думал… — заговорил Освальд, не обращая внимания, что Джим что-то попытался сказать. Его глаза подозрительно заблестели. — Я был почти уверен, что в автобусе будет Стрэйндж, что он хочет сбежать из города, но там был… была… — Освальд скрестил руки, машинально перебирая пальцами по ткани рубашки, нервно переходя взглядом от одной детали квартиры к другой, пока не остановился на Джиме, — Там была Фиш, Джим. Это невозможно, но там была Фиш. Сначала Галаван, теперь она. А может, мне всё привиделось? — он истерически хохотнул. В этот момент за окном прогремел гром и послышались удары капель по стеклу. Гордон поёжился. Только сейчас он заметил слишком нервные движения Освальда и бегающий взгляд. Раньше Освальд таким не был, хотя особым спокойствием не отличался никогда. — Послушай, — захотел хоть как-то успокоить его Джим, — тебе ничего не привиделось, она могла быть там. Хьюго Стрэйндж нашел способ возвращать… возвращать людей к жизни, если можно так сказать. Отсюда и безумный Галаван, и теперь чёрт знает кто ещё шляется по городу… — Возвращать? Серьёзно? — Освальд рассмеялся, — О, это ещё интереснее. И скольких он вернул? Ты знаешь? И где он? — Он прекратил смеяться, даже улыбка исчезла, а сам пододвинулся к Джиму. — Его там не было, в автобусе. Он ведь всё-таки не смог сбежать? Скажи, мне нужно знать, что не смог… — Ты прав, — кивнул Джим. Освальд оказался так близко, что он мог рассмотреть каждую веснушку на его белой коже. А ещё он заметил, что Освальд накрашен сильнее, чем раньше. — Его арестовали. Я не знаю, сколько именно тварей он держал там, но он хотел взорвать бомбу, лишь бы они не вырвались на свободу. Сейчас на улицах очень опасно. — Так он сейчас в полиции? — губы Освальда снова расплылись в хищной улыбке. — Что ж, спасибо… старый друг. Закатив глаза от мысленного «Я знал, что так будет», Джим схватил Освальда за руку раньше, чем тот попытался встать. — Я сказал: на улицах очень опасно. Ты безоружный и никуда один ночью не пойдёшь, — добавив в голос металла, Гордон попытался не задумываться о том, как приятно обхватывать пальцами это тонкое, изящное запястье. Сейчас ему в первую очередь нужно было удержать Освальда в своей квартире. — Что-то не сильно тебя беспокоила моя безопасность тогда, в Аркхэме, — выплюнул Кобблпот накопившийся яд. — И, как видишь, я вполне справился. Убери руку. — Нет… — Джим постарался не делать больно, но и был готов не дать вырвать запястье. Он должен был поговорить с Освальдом. И попросить прощения. Раньше делать это всегда было очень сложно, но сейчас он чувствовал себя совсем иначе. Он будто стал другим человеком — без страхов и предрассудков. — Я хотел извиниться перед тобой. Ты принял на себя убийство Галавана, а я бросил тебя, когда ты нуждался в помощи. Я поступил подло. Накрыв второй рукой ладонь Освальда, Джим сжал её, пристально глядя тому в глаза. Он не понимал, насколько странно себя ведёт. Сейчас его поведение казалось ему единственно верным. Больше не пытаясь отобрать руку, Освальд недоверчиво всматривался в лицо Джима. — Ты. Хотел извиниться, — он перевёл взгляд с лица Джима на их руки, и снова на лицо. — Как ты вообще там оказался, у автобуса? — Я искал тебя, но нашёл случайно, — честно, будто всё ещё находясь под действием сыворотки, ответил Гордон. — Думал, придется разговаривать с Бутчем. — И зачем ты меня искал? Только ради извинений? — Я… — Джим облизал губы. Он не знал, как выразить то, что хотел от Освальда, и не выставить себя дураком. Но страха больше не было. — Нет, не только. Но сначала я хочу знать, простишь ли ты меня. — Джим… Джеймс. С каких пор тебя интересует моё к тебе отношение? — внезапная догадка заставила его отпрянуть, — Ты же был у Хьюго, я знаю. Что он с тобой сделал? Он точно что-то делал. — Да, но… — Ох, нет, — Освальд досадливо отвернулся, стараясь одновременно освободиться от ладоней Джима. — Только не то же самое. Сколько ты у него был? Отпустив запястье, Джим провел ладонью до плеча Освальда, пытаясь найти нужные слова. — Послушай, это не важно. Мы просто поговорили, зато я многое осознал. Я понял, чего не должен был делать, а что должен был сделать уже давно… Освальд, прости меня. Закатив глаза, Освальд страдальчески вздохнул: — Джим, я почти уверен, что прав, но стоит проверить… Надеюсь, с тобой сейчас не то, что я думаю, — не дав Джиму ответить, он коротко размахнулся и влепил пощёчину. — Что ты творишь? — вскрикнул Гордон, хватаясь ладонью за горящую болью щеку. Решив, видимо, что одного раза мало, Освальд ударил Джима по другой щеке, вложив в движение ещё больше силы, в результате чего оказался вжат лицом в подушку и с вывернутыми за спиной руками. Джим навалился сверху: — Что на тебя нашло, Кобблпот? Я перед тобой тут извиняюсь, а ты… — Кажется, я всё-таки ошибся, — прошипел тот, безуспешно пытаясь сбросить с себя Джима. — Но это всё равно говоришь не ты. Ты потом пожалеешь, что сказал мне всё это. — Я просто сказал то, что должен был. Я был не прав. Я должен был помочь тебе, а не… Я не могу так говорить, Кобблпот, ты не мог бы перестать дергаться? Освальд рванулся ещё сильнее, будто назло. — Не о чем говорить, Джим Гордон, ты всё равно всегда говоришь одно, а делаешь совсем иное, — он уже не пытался скрыть злость в голосе. Чувствуя, как тело вполне однозначно реагирует на активное движение под собой, Джим не выдержал и вжался лицом в шею Освальда, вдыхая его запах, смешанный со сладковатым ароматом… лаванды? Ох, невозможный человек. — Перестань. Я тебя не отпущу, Освальд. Больше я тебя не отпущу. Прости меня, и успокойся, по-хорошему прошу. Освальд прикрыл глаза, ощутив дыхание на шее, но попыток сопротивления не прекратил. — А по-плохому как будет? Давай, Джим, ты же обожаешь решать всё силой, ты всегда так делаешь, в чём проблема? — он рванул руки, не обращая внимание на собственную боль. — Может, тебе просто больше мисс Томпкинс не даёт, а? — Какой же ты гадкий бываешь иногда, — не в силах сдерживаться, хмыкнул Джим, коленом разводя ноги Освальда и поудобнее устраиваясь между ними. Освальд хотел задеть его, но он чувствовал, что тот намеренно трётся в определённых местах, несмотря на то, что действительно пытается вырваться, и злиться не получалось. — Мы с Лесли разошлись. — Она наконец решила, что ей не нужен одержимый справедливостью мудак без значка? Мудрая женщина, — Освальд тяжело дышал, облизывая губы, но замолкать или успокаиваться не собирался. — Как ты теперь будешь утолять свою жажду справедливости без должности в полиции, Джим? Хочешь, работку подкину? — он хрипло засмеялся. — Я хочу тебя, Освальд, — низким голосом признался Джим. Его не могли отвлечь грубые слова Освальда, пока тот вертелся под ним, выпячивая задницу и даже не пытаясь свести ноги. Навалившись ещё сильнее, Джим перехватил запястья Освальда одной ладонью — держать стало намного сложнее, но он был уверен, что справится — а второй потянулся к собственному ремню. — О, какая неожиданная новость, — саркастично протянул Освальд, выгнувшись под Джимом и пытаясь вывернуть шею, чтобы посмотреть, что происходит. — Ты… Ты что делаешь? — Предпринимаю меры, — выдохнул Джим, вытягивая ремень из петель, — чтобы ты не выцарапал мне глаза. Звякнула пряжка, и вот уже он поддел руки Освальда, оборачивая запястья плотной, жёсткой кожей и затягивая ремень так, чтобы не давило, но и чтобы нельзя было освободить кисти. — Почему же ты думаешь, что я захочу так сделать? — Освальд дёрнул запястья на пробу, проверяя. — Я никогда не знаю, что ты захочешь сделать в следующую минуту, — приподнявшись, Джим кое-как перевернул Освальда на спину. — Поэтому тебе придётся потерпеть. Поудобнее уложив Освальда, который перестал дергаться — видимо, от удивления — он наклонился к нему, упершись руками по бокам от его плеч. — Ты не будешь кусаться, если я поцелую тебя? — Проверь и узнаешь, — он хитро улыбнулся. — Ты же любишь риск, детектив. Облизнув губы, тем самым прощаясь с их целым состоянием, Джим нырнул в поцелуй, будто в ту самую пропасть. Освальд ответил сразу — напористо, кусаясь пока ещё не слишком сильно, словно входя в раж, одновременно дёргая связанными руками. А Джим, словно потерявшийся в пустыне и внезапно дорвавшийся до источника, пил поцелуй с жадностью, принимая боль от укусов, словно божественное благословение. В голове его тотчас всплыли воспоминания о том сумасшествии, которое произошло между ними в ночь убийства Галавана. Сейчас произошедшее тогда показалось прекрасным сном, который можно было воплотить в быль. Не было никаких ограничений. Не было Ли, не было ребёнка, не было работы. Был только Освальд — желанный, связанный, поддающийся под прикосновения и непокорный в своей агрессии. Совсем другой, но остающийся тем же самым. Прервав поцелуй, Освальд хрипло зашептал Джиму в губы: — Развяжи меня, Джим… пожалуйста, — он медленно лизнул место последнего укуса. — Я хочу до тебя дотронуться. Глаза оставлю целыми, честно. Словно одурманенный, Джим кивнул и немного развернул Освальда набок, чтобы добраться до пряжки. Пальцы не слушались, хотелось скорее закончить и, наконец, прикоснуться к Освальду. Чёрт, он и не знал, что желал его так сильно. В конце концов ремень поддался, и Освальд тут же отбросил его подальше, запуская пальцы в волосы Джима, притягивая к себе и целуя ещё жёстче. Руки его дрожали, то судорожно сжимаясь на волосах, причиняя приятную, тянущую боль, то почти ласково гладя по щеке. Джиму казалось, что он вот-вот заурчит от того, как ему хорошо, когда вдруг сильный удар под дых и издевательский смех Освальда разрушили это ощущение. Силясь вдохнуть, он завалился на Освальда, утыкаясь ему в шею. — Сука, — просипел он, заставляя себя отвлечься от боли и поймать руки этой скотины, пока не прилетело ещё куда-нибудь. — Ты заслужил, — довольный, почти мурлыкающий тон рядом с ухом, — мудак. — Да знаю я, — с трудом восстановив дыхание, ответил Джим где-то через полминуты. К его удивлению, всё это время Освальд лежал под ним спокойно и даже не пытался вырвать запястья, которые он снова удерживал. — Но теперь ты меня простил? — Твои извинения никак не изменят того, что со мной произошло, — Освальд криво и зло улыбнулся. — Не знаю, что там сделал Стрэйндж с тобой, что ты решил каяться… Это временно, Джим. — Что с тобой произошло? — спросил Джим, приподнявшись и пристально вглядевшись в его лицо. Взгляд Освальда был безумным — в нем смешивалось слишком много эмоций, противоречащих друг другу, конфликтующих друг с другом. Не было той нежности, с которой Освальд смотрел на него раньше. Только желание и ненависть, издевка и горе. — Что с тобой произошло там, Освальд? — Хочешь узнать? О, всё довольно просто, Джим. Меня накачивали какой-то дрянью и заставляли думать, будто я сам убиваю свою мать, — лицо Освальда исказилось то ли болью, то ли злостью. — И я представлял из себя покорную тряпку, когда вышел оттуда. Не мог разозлиться, не мог ответить на издёвки. Но, как видишь, терапия всё-таки потерпела фиаско, — он глумливо хмыкнул. — И теперь, Джим… Мне плевать на твои извинения. Ты будешь что-то сегодня делать или продолжишь лежать на мне бревном? Давай, я же чувствую, что ты хочешь, — на последних словах Освальд чуть выгнулся под Джимом, будто стремясь оказаться ближе. Застывший, пока Освальд говорил, Джим не знал, что делать, когда тот закончил. То, что рассказал Освальд, было ужасно. Такого он не мог даже представить. Освальд имел полное право не прощать его никогда. — А ты… ты хочешь? — как-то растеряно спросил Джим, не понимая, почему Освальд вообще всё ещё лежит под ним — предателем, из-за которого он был вынужден испытать подобные пытки — а не пытается его убить. Джим ведь знал, что Освальд может, несмотря на то, что намного слабее. — А ты этого не заметил, пока мы целовались? — скептический взгляд. Не ответив, Джим опустился сбоку от него, притягивая Освальда к себе за талию. Оказавшись лицом к лицу, он потянулся его губам, прикасаясь нежно, слишком невинно, и отпрянул, как только Освальд попытался быть настойчивее. Освальд непонимающе прищурился. — Джим? — он положил ладонь ему на затылок, пытаясь не дать снова отстраниться, — Кажется, я тебя не понимаю. Джим и сам себя не понимал. Просто ему казалось, что, если они сейчас продолжат дальше в том же духе, это будет неправильно. В нём было слишком много всего, чего он никак не мог донести до Освальда. Может Стрэйндж и лишил его страха перед собственными чувствами, но опыта в разговорах начистоту от этого не прибавилось. Не дождавшись ответа, Освальд вздохнул и устало прикрыл глаза, смотря теперь на Джима из-под ресниц. — Он вколол мне сыворотку правды и заставил меня признаться, что я испытываю к тебе чувства, а потом попытался взорвать меня вместе со всем Аркхэмом, — буквально на одном дыхании выдал вдруг Гордон, ощущая такую легкость, будто освобождался от самого тяжелого камня на душе. — Так что, даже если я не в себе, всё равно я не вру тебе. Минуту Освальд молчал, обдумывая, а потом медленно, будто ему было тяжело говорить, спросил: — Почему тогда ты не захотел мне верить, когда я просил помощи? Если «испытывал чувства», — на последних словах тон его голоса стал едким и очень подозрительным. — Я не хотел верить, потому что тогда бы мне пришлось спасти тебя. Я считал, что мне станет легче быть с Ли, если тебя не будет в моей жизни. — Но вы всё равно почему-то разошлись. — Твой дружок Нигма подставил меня, я оказался в тюрьме и понял, что эти попытки бессмысленны и ей будет лучше без меня, — криво улыбнулся Джим. Он рассматривал Освальда, каждую его чёрточку, и ему показалось, что где-то там ещё есть что-то целое. То, что не смог сломать Стрэйндж. Но докопаться до этого будет очень непросто. — Эдвард… — Освальд хмыкнул, — этот сукин сын меня выставил, когда я пришёл к нему после Аркхэма. Впрочем, неудивительно, напарником по делу я тогда был бесполезным. Замолчав, Освальд облизал нижнюю губу, а затем посмотрел ему в глаза. Злость на бесполезные, глупые извинения ушла, не найдя привычного отклика в самом Гордоне, а продолжать быть агрессивной сволочью с таким Джимом — заботливо-нежным, которого он уже не надеялся когда-нибудь снова повстречать — совершенно не хотелось. Слишком много эмоций впустую. — Даже если ты не врёшь… Мне больше нечем тебе ответить, Джим, — снова нервная, болезненная усмешка. Джим кивнул, хотя и не поверил, а затем снова поцеловал Освальда, ласково касаясь его щеки ладонью. Освальд мог думать об этом что угодно, но пока он хотел целовать его, Джим ему не верил. Потянувшись вперёд, Освальд прижался к Джиму ещё ближе, с нажимом проводя рукой по спине. Чуть прикусил ему верхнюю губу — уже осторожнее, не причиняя боли, будто на пробу, не оттолкнут ли. И его не оттолкнули. Перестав вести в поцелуе, Гордон просто позволил Освальду себя целовать, а затем, обняв за талию, перевернулся на спину, утягивая его за собой. Почувствовав, что проваливается ниже, когда тот развёл колени, Освальд чуть приподнялся, упершись Джиму в пах бедром. — Интересно… — прямо в губы, — ты решил?.. — не договорив, он поцеловал жаждуще и жадно, а затем снова отстранился, давая возможность ответить. — Я же сказал, что хочу тебя, — голова у Джима немного кружилась от возбуждения и собственной решимости. Потянувшись к ширинке на брюках, он коротко сжал свой член через ткань, после чего звякнула молния и он занялся брюками Освальда. Гордон чувствовал его возбуждение под собственными пальцами и с трудом заставил себя сначала расстегнуть, а затем трогать, иначе все закончилось бы слишком быстро и совсем не солидно для взрослых мужчин за тридцать. Почувствовав ладонь на своем паху, Освальд длинно выдохнул и уткнулся Джиму в шею. Влажно поцеловал, прикусил кожу, запустил руку ему под футболку, оглаживая пресс и бока. Джим лишь подставлялся под прикосновения, давая ему самому решать, что, как и когда. Но вдруг он коротко рассмеялся. — Что смешного? — голос Освальда звучал гораздо ниже, чем обычно, он коротко царапнул ногтями бок Гордона. — Я просто вдруг вспомнил, что у меня тут нет ни презервативов, ни чего-либо похожего на смазку. Даже подсолнечного масла, — выдал тот. — В прошлый раз про первое мы так и не вспомнили, — Освальд хмыкнул, тоже улыбнувшись, а потом чуть подтянулся вверх, к уху Джима, — а вот без второго я бы не советовал обходиться. Нам не обязательно делать это именно сегодня… Можно проще, — говоря это, он медленно опустил руку с пресса Джима ниже, в пах, и обхватил пальцами горячий ствол. — Ох! — громко выдохнул Джим, откинув голову на подушку и поддаваясь на каждое движение. — Нет, нет, я — ох, чёрт! — я не хочу так… Освальд почти остановил движение руки, продолжая шептать на ухо: — Поверь, Джим, я знаю, о чём говорю. Твоё предложение… ммм… ценно мне и не будет забыто. Но я не хочу… заставлять тебя переживать тот же негативный опыт, что был когда-то у меня, — на последних словах голос его дрогнул, — Твоё желание сейчас неразумно, — снова движение ладони. Прикусив мочку уха, Освальд зализал покрасневшую кожу. — Чёрт, чёрт, — Джим зажмурился, не желая отказываться от своей идеи. Он просто не был уверен, что потом, в другой раз, сможет. А простого намерения, чтобы вернуть того Освальда, который смотрел на него совсем иначе — не так, как этот — было мало. Джим понимал, что лишь делами, лишь реальными действиями сможет что-то изменить. — Я что-нибудь придумаю… Сейчас. С трудом заставив себя отвести руку Освальда, Джим как был, в расстёгнутых и приспущенных брюках, выполз из постели, и, пошатываясь, побрёл к шкафу. Пока Гордон рылся на полках, впопыхах выкидывая все содержимое, которое не бьется, прямо на пол, Освальд, не торопясь, стянул с себя брюки и стал расстёгивать жилет, а затем и рубашку. Не найдя ничего, Гордон вытащил свою последнюю надежду — аптечку, и притащил её на кровать. Глядя на развернувшуюся перед ним бурную деятельность, Освальд скептически изогнул бровь, но промолчал. — Так… — вытащив первый попавшийся тюбик, Джим стал читать, что на нем написано. — Это от ожогов. Что думаешь? Освальд страдальчески изогнул брови. — Господи, Джим, пожалей нас обоих. — Ладно, — чуть ли не оскорбленно согласился Гордон, откладывая мазь от ожогов в сторону и беря какую-то стеклянную бутылочку. — Камфорное масло. Что это вообще такое? — Моя мама им больные суставы лечила, — протянул Освальд. — Я бы не рискнул использовать его. Камфора сушит кожу, может даже до ожогов. — Да блять! — выругался Джим, со злостью возвращая масло обратно. — Так-так… Вот! Этот крем мне впихнула Ли, когда зимой у меня ладони потрескались. Едва ли не сияя энтузиазмом, Джим протянул тюбик Освальду. — Ну, специалист, что скажешь? Внезапно густо покраснев, Освальд забрал тюбик, прочитал состав на обороте, а потом открыл и понюхал. — Кажется, просто вазелин с ароматическими добавками… И заживляющими. Наверное, пойдёт. Довольный собой донельзя, Джим спихнул аптечку на пол (там чудом ничего не разбилось) и потянулся за поцелуем, а как только Освальд на него ответил, завалился на спину, утягивая того за собой. Ноги мужчин переплелись, а объятия с каждой секундой становились все крепче, и только одежда, которая все ещё оставалась на Гордоне, очень мешала им обоим. Поэтому, прервав ласки, Освальд отстранился, помогая Джиму стаскивать футболку через голову, а потом штаны и нижнее белье. Бросив одежду рядом на пол, Освальд навис над Джимом, заглядывая в глаза. — Напомни, Джим… почему вдруг так? — Потому что я хочу тебя, — «…вернуть». Джим хотел его вернуть, хотел показать свои чувства и доказать, что больше не предаст. Однако не то что врать, а даже недоговаривать ему было тяжело. Чёртов Стрэйндж… Не желая продолжать этот разговор, Джим притянул Освальда ближе, обхватывая его бедра своими. Да уж, лежать в такой позе и чувствовать вес другого мужчины было, мягко говоря, непривычно. Прижавшись к Джиму всем телом, Освальд ещё раз поцеловал его, глубоко и долго, затем провёл рукой по груди Джима вниз, задевая напряжённый сосок, мягко погладил налитый член и убрал руку, чтобы выдавить на неё крема из тюбика. Медленно проводя по промежности, смазывая, он внимательно и заворожённо наблюдал за выражением лица Джима, даже не замечая, что сам дышит тяжело и рывками. А Джим, которому казалось, что его сердце вот-вот выскочит из груди, сам не знал, чего хочет больше — свести ноги и прекратить эти слишком интимные прикосновения, или развести, подставляясь сильнее. Барбара уже касалась его там, и он знал, что это может быть довольно приятно, но сейчас пальцы внутри были не конечной целью, а лишь началом. Почувствовав, как Освальд обхватывает его под коленом и поднимает чуть выше, он заменил чужую руку своей, подтягивая ногу к груди — на сколько хватило растяжки. «Чёрт-чёрт-чёрт, что я творю», — лишь подумал Джим, когда два скользких пальца проскользнули глубже, принося с собой легкий призрак грядущего удовольствия, и он закусил губу, отворачиваясь. Гордон вспомнил, как громко стонал под Барбарой и покраснел ещё сильнее — неужели Освальд тоже это услышит? Кое-как сглотнув пересохшим горлом, Освальд мягко протолкнул третий палец, медленно вводя до конца. Тугие и гладкие мышцы плотно обхватывали его пальцы, будто пульсировали вокруг них. Освальд хорошо помнил, что сам чувствовал на месте Джима в их первую ночь, а теперь мог узнать, что тогда чувствовал Джим. Долгое время он игнорировал почти все свои хорошие воспоминания, связанные с Гордоном, но теперь они вырвались наружу, смешиваясь с волнительным предвкушением и чем-то, что раньше он мог бы назвать нежностью и чего избегал любой ценой после смерти отца. Но он просто не мог быть грубым сейчас. Не с ним, не с Джимом, который предложил себя ему, тем самым проявив небывалое доверие и показав искренность своих слов. Такому Джиму было сложно не верить. Когда первый, такой неуверенный чужой стон отозвался в нём волной желания, Освальд на миг замер, а затем продолжил, чуть сгибая пальцы внутри, как делал это с ним Джим. А Гордон вдруг застонал ещё громче, сильнее сжимаясь вокруг пальцев. Испытывая сильнейшее желание сейчас же обхватить член рукой и как можно быстрее кончить, пока эти чёртовы пальцы ещë в нем, Джим схватился руками за спинку кровати и крепко её сжал. Холодное дерево скользило под ладонями, он попытался отвлечься и заметил, что дождь больше не идет. Но этого было мало. Мышцы живота и ног то и дело норовили напрячься, оргазм приближался горячими волнами. Нет, решил Джим, всё-таки долгие прелюдии не для него. — Хватит, — прошипел он сквозь зубы, по-животному скалясь и тяжело дыша носом. — Давай уже. Почти облегченно улыбнувшись — ему ждать тоже было не просто, — Освальд помедлил немного, горячо, лижуще поцеловал возле шеи, и только после этого вытащил пальцы. От прикосновения к члену своих же скользких пальцев, которые побывали внутри Джима, во рту у Освальда окончательно пересохло. Он почти лёг на Джима и, едва сдерживаясь, неторопливо толкнулся вперёд. Чтобы отвлечься от достаточно неприятного ощущения, Джим схватил Освальда одной рукой за шею и притянул к себе, отчаянно вжимаясь в его губы своими. Мысленно ругаясь на самого себя за безбашенную смелость, он чувствовал, как в него, легко скользя по смазке, дюйм за дюймом входит — боже! — член, и не мог поверить, что это действительно с ним происходит. С ним и Освальдом, чëртовым Освальдом Кобблпотом, который свел его с ума. Но целуя Освальда, чувствуя его тепло и нежные объятия, он ни о чем не жалел. Тот слишком много перенёс из-за него, помогал ему, отдавался, и Джим хотел узнать, каково это быть на месте Освальда. Даже так. А Освальда, тем временем, била мелкая дрожь. Воздух словно застрял в его легких. Все мысли, что были до этого, исчезли, оставив лишь ощущения — как туго сжимаются мышцы, как там горячо, как тяжело и рвано дышит Джим под ним. Это было… — Восхитительно, — он не сразу узнал собственный голос, до того гортанно тот звучал, — Ты просто восхитителен. Найдя в себе силы пошевелиться, Освальд посмотрел на лицо Джима. Тот лежал с закрытыми глазами и ловил воздух приоткрытым, сухим ртом. Такой уязвимый в своей открытости, Джим действительно настолько доверился ему, что отдал всю власть над ситуацией… И отдал себя. Кто бы мог подумать? Наконец выдохнув, Освальд двинулся назад, медленно выскальзывая, чтобы затем снова войти почти на полную длину. Джим дернулся, до боли сжимая сзади его шею своими сильными пальцами, а другой рукой всё так же держась за спинку кровати. Освальд остановился. Ему ужасно хотелось отпустить себя и продолжить двигаться, ведь это было так чертовски хорошо, но стальную хватку на шее и побелевшие костяшки пальцев на металлических прутьях игнорировать было трудно. — Джим, — мягко позвал он, обеспокоенно заглядывая ему в лицо, — всё нормально? — Ммм… Ты бы это, — облизал губы Гордон, так и не открыв глаза, — полегче, ладно? — Ладно, — еле слышный ответ на выдохе. Освальд уже понял, что зря так поторопился. Поцеловав Джима в скулу, он приподнялся и сел на постель между его ног, оставаясь внутри. Почувствовавший потерю контакта, Гордон открыл глаза, не совсем понимая, что Освальд намерен делать, и тот ему успокаивающе улыбнулся. — Сейчас, потерпи, сейчас будет хорошо. Нащупав рукой тюбик с кремом, Освальд, не жалея, выдавил его на подрагивающие ладони и растер, согревая. Джим смотрел за его действиями с любопытством, хотя всё ещё иногда морщился от неприятных ощущений внутри. — Я сейчас выйду, потерпи, — сказал Освальд, и, после того, как Гордон кивнул, сделал обещанное. Вид такого Джима, раскрытого, ждущего, ударял в голову не хуже самого крепкого виски. Никто никогда не оказывал ему такого доверия. Никто никогда не хотел быть с ним так. И Освальд не думал, что когда-нибудь кто-нибудь захочет. Но Джим… Ох, какой-то частью себя Освальд ненавидел Гордона за то, что тот бросил его в Аркхэме. За то, что поспособствовал потере того, что Освальд к нему когда-то испытывал. Ну почему Джим не мог стать таким немного раньше? До того, как… — Освальд? — услышав, как его зовут, он с трудом вынырнул из затопивших его чувств, и поднял взгляд на Джима. Тот вызывал слишком много разных эмоций, распознать которые Освальд был ещё не готов, как и выразить их. Желание сказать что-нибудь буквально душило, но и в словах он тоже терялся, не зная, как передать всю странность и важность происходящего для него. Увидев внезапную растерянность Освальда, Джим сразу забыл о дискомфорте. Он не помнил, как оказался сидящим напротив него, как они начали просто беспорядочно целоваться и тереться друг об друга, влажные от пота, предъэякулянта и импровизированной смазки. Осознал происходящее Джим лишь после того, как почувствовал внутри себя скользкие пальцы, каждое движение которых отдавалось яркой вспышкой удовольствия. Он стоял на постели на коленях перед сидящим Освальдом, пока тот кусал, лизал и целовал его грудь и соски, а Джим путал ладонями черные вихри волос, прижимая голову ближе. Когда одних пальцев внутри стало мало, Гордон сам опустился на Освальда, руки которого обвили его талию, и на этот раз боли не было. Он снова держался за спинку кровати, но лишь чтобы не потерять равновесие и двигаться в том ритме, в котором хотелось. А Освальд глядел на него, словно завороженный, и от этого взгляда Джим поднимался и опускался все резче, до тех пор, пока целоваться стало невозможно. Тогда им оставалось только дышать одним воздухом и стонать, не разрывая зрительного контакта до самого конца.