Спасение мира и другие неприятности

      Меньен Гонелд прошёл верхнюю половину Сигильской башни на злости и упрямстве, но едва вернувшись из Обливиона, свалился без сил. Хорошо, что подбежавшие товарищи сами поволокли стражника за баррикаду — у Ингрид точно бы сил не хватило. Они с Илендом даже говорить отказывались, сразу рванув к бочке с водой. Долго пили — слишком много, глупо, неправильно, обливаясь и кашляя, — и плескались, смывая с лиц и с волос то ли мелкую горькую пыль, то ли гарь.       Капитан Матиус терпеливо стоял рядом, даже подчинённому не делая замечаний. Наконец Иленд спохватился, что вот он тут плещется, а начальство ждёт доклада, и начал излагать устаревшие уже разведданные. Устаревшие — потому что входа в Обливион больше не было. Но Матиус всё равно слушал очень внимательно, чему-то кивая.        — Оба вниз, — приказал он. — Отдыхать и лечиться, пока есть возможность. На подходе легионеры — дождёмся их и постараемся отбить город у даэдра. А ты… — он перевёл взгляд на Ингрид и вздохнул, замявшись. — Я не могу тебе приказывать, но тебя точно сам Акатош прислал… Если ты пойдёшь с нами, парням будет спокойнее.        — Да куда ж я денусь, пойду, ясен день, — проворчала Ингрид. — Моё дело ещё не сделано.        — А что за дело?        — Мне надо найти Мартина, священника в Великой часовне, — сказала Ингрид. Скрываться не было смысла — половина лагеря беженцев знала, зачем она здесь. — Я слышала, он пытался увести горожан в храм.        — Я оставил там нескольких человек, — кивнул Матиус. — Уверен был, что многие прихожане бросятся первым делом туда. Не скажу, что там безопасно, но часовню легко защищать от атак снаружи. Скорее всего, кто успел туда добраться, тот ещё жив. — Он утомлённо потёр переносицу и повторил свой приказ: — Так. Времени у нас немного, давай вниз и спать. Когда подойдут легионеры, тебя разбудят. Ты тоже, — обратился он к Иленду. — И… да. Благодарю за службу.       Тот слегка покраснел, вспомнив, видимо, свою попытку сбежать, и покосился на Ингрид. Та однако промолчала, не собираясь сдавать парня: не сбежал ведь, а перепугаться до смерти в таком месте мог и мужик куда старше и опытнее.       Имперский легион явился к полудню. Глядя, как солдаты в знакомых каждому с детства гребенчатых шлемах с обманчивой неторопливостью маршируют по дороге, беженцы светлели лицами и благодарили богов. Всё-таки законопослушным гражданам Империи Легион всегда казался оплотом и гарантом порядка. Даже охотница за сокровищами к легионерам относилась куда теплее, чем к городским стражникам. В городах-то её то и дело штрафовали и даже арестовывали за пустяковые, по её мнению, драки. А вот на дорогах между городами встреченный, а ещё лучше — попутный легионерский патруль обещал отсутствие бандитов и конкурентов хотя бы на ближайшие полдня.       Словом, глядя, как сверкающая бронёй на мутном, дымном солнце, размеренно громыхающая гусеница вползает на крутой склон, Ингрид торопливо подтянула ремни и шнурки, проверила, сколько у неё воды во фляжке и целы ли два оставшихся флакона зелий, и двинулась догонять солдат. Кто-то из беженцев за полночи и утро без всяких её просьб почистил ей сапоги и кирасу, а какой-то парнишка-орк наточил лезвие алебарды, порядком зазубрившееся об дреморскую броню. Даже лошадей расседлали-развьючили, стреножили и пустили пастись неподалёку. Скорее всего, людям в напряжённом ожидании развязки просто нужно было себя чем-то занять, но Ингрид всё равно была благодарна за избавление от множества утомительных дел.       На ходу дожёвывая краюху хлеба, сунутую кем-то ей в руки, и прихлёбывая прямо из горлышка вино (не Тамики и не братьев Сурили, но тоже неплохое), Ингрид поднялась к почти разобранной уже баррикаде. Командир легионеров разговаривал с Савлианом Матиусом, и тот, едва завидев слегка запыхавшуюся от спешки Ингрид, указал на неё капитану Легиона.       Ингрид это совершенно не понравилось. Ей и так в последнее время казалось, что на неё как-то не в меру пристально пялятся те и эти, и вообще кто попало. Она мрачно посмотрела на легионера, тот скользнул цепким взглядом по дедушкиной алебарде и много раз чинёной орочьей броне, и взгляд этот преисполнился сомнения. Вот-вот, молодец мужик. Сомневайся и дели услышанное даже не на три, а на тридцать три. Так и доложишь начальству: дескать, силами городской стражи Кватча были закрыты врата в Обливион, а по словам капитана Матиуса, страже оказала посильную помощь некая норда, ни в страже, ни даже в Гильдии бойцов не состоящая. В конце концов, её появление из разрушенного портала в компании двух стражников можно очень по-разному истолковать. Первое, что ей самой бы в голову пришло — что стражники отыскали и вытащили с плана Обливиона жадную и самоуверенную авантюристку, сдуру сунувшуюся во Врата. Скажем, редкостей каких-нибудь думала собрать, мародёрша же. Кстати, а сколько дадут маги за тот каменный шарик? Уж точно не меньше, чем за велкиндский камушек. Так что милостью Исмира она, может, ещё и окупит эту свою дурацкую поездку за принцем-бастардом.       За воротами творился почти такой же план Обливиона, с которого Ингрид милостью Исмира удалось выбраться: почерневшие от копоти стены; выбитые окна, похожие на раскрытые в немом крике рты; стихающие понемногу пожары, подъевшие уже почти всё, что могло гореть; трупы, трупы, трупы тут и там — обгорелые трупы, растерзанные страшными когтями трупы… Удушливый запах гари и крови, жирный ленивый дым, заставляющий глаза слезиться…       А чтобы не было скучно, меж обгорелых развалин скакали скампы — скакали, верещали, кидались огненными шарами. Бегали зубастые твари, похожие на вставших на задние лапы ящериц — это они, что ли, кланфиры? Дреморы колдовали, призывая огонь, молнии и скампов, словно тех мало было. Ещё носилась, швыряя шары не чета скамповым, совсем уж кошмарная огненная девка. Вот прямо вся из пламени состоящая — это как?       Воевать по-настоящему Ингрид, конечно, не умела. В бандитских шайках редко народу было больше, чем в команде Паслёна, и профессиональные бойцы среди бандюг встречались не часто. Нежить же вообще тупо лезла на всех, в ком текла горячая кровь, не заморачиваясь ни тактикой, ни стратегией, так что оставалось только крушить костяки и тухлятину направо-налево. Даэдрическая нечисть, в отличие от нежити, мозги имела — ну, разве что за исключением кланфиров, так же тупо, как скелеты и зомби, бросающихся на всё, что движется. Но даже скампы кидались огненными шарами то из-за укрытий, то перемещаясь короткими непредсказуемыми перебежками, а уж дреморы и вовсе очень неплохо соображали. И не были настроены так самоуверенно, как их собратья в башне, до последнего не желающие верить, что жалкие смертные создания вторглись в Сигиллум и хотят захватить сигильский камень.       Так что она скромненько держалась в хвосте у легионеров и стражников, пока они расчищали дорогу от ворот до часовни. Нет, за чужими спинами норда не пряталась, но благоразумно не лезла в атаку впереди мужиков, облачённых в полную тяжёлую броню и обученных действовать группами. Она уж так… добить тварей, незамеченных авангардом, помочь стражникам, завязнувшим в схватке… ну, и обшарить трупы дремор — мародёрша она или кто? Свитков у этих гадов хватало, лечебных только не было. Зелий почему-то тоже. Даэдра что, вообще не лечатся? Или они бессмертны? Их убили здесь, а они спустя какое-то время появились снова в своём Обливионе? Особо она не увлекалась, чтобы не отстать от солдат и стражи, но кое-что всё-таки собрала.       Так по задымлённым улицам, заваленным битым камнем и трупами, они понемногу пробились к храму. Народу там хватало. Ингрид заметила краем глаза, как к Матиусу рванула темнокожая стражница, но сама она, невежливо расталкивая оживившихся прихожан, двинулась к алтарю, возле которого темнели одеяния священнослужителей. Мартина она узнала сразу, даром что ни разу не видела — он очень был похож на отца. Настолько, что просто удивительно, как слухи не пошли задолго до всей этой катавасии. Никому в голову не приходило? Вид у него был замученный и какой-то растерянный, а на вопрос Ингрид: «Ты ведь Мартин? Священник?» — он ответил почти зло:        — Если тебе нужен священник, ты обратилась не к тому. У меня сейчас… трудности с пониманием богов.        — А ты их надеешься понять? — фыркнула Ингрид. — А научиться баб понимать не пробовал?       У него вырвался смешок, и он спросил уже гораздо приветливее:        — Тебе нужен именно я?       Ингрид кивнула:        — Тебе нужно срочно ехать в Вейнон, ты в большой опасности.        — Насколько я понял из радостных воплей, — возразил он, — главная опасность уже позади. Врата действительно закрыты?        — Да, — коротко ответила Ингрид, не вдаваясь в подробности закрытия порталов между Обливионом и Нирном. — Только я не о городе говорю, а о тебе. Тебя хотят убить, как отца и братьев.       Народ от алтаря, включая жрецов, понемногу оттягивался к площадке у дверей, где отдыхали и приводили себя в относительный порядок солдаты и стража — всем хотелось подробностей и хоть каких-то перспектив. Мартин быстро глянул по сторонам и, понизив голос, спросил:        — Ты что-то знаешь о моём отце?        — Только то, кем он был. И ещё знаю, — она натянуто ухмыльнулась, — что он поверил мне с первого взгляда. Похмельной норде с подбитым глазом и рассаженными в кровь кулаками поверил. Да так, что отдал ей свою главную ценность и приказал найти тебя. Если ты и правда его сын, посмотри на меня и скажи: ты поедешь со мной? С первой встречной бабой, которая пугает тебя заговорами и убийствами?       Мартин помолчал, пристально глядя на неё. Ингрид хмыкнула. Она без всякого зеркала знала, что он видит: норда в побитой кирасе с чужого плеча, грязная, встрёпанная, с чужой кровью и копотью на простоватой некрасивой морде… вот просто брось всё и иди за нею! И как его убедить — непонятно. Даже если он поверит в отца-императора, с чего бы ему прятаться по лесам в компании откровенно бандитского вида бабы? А уводить его нужно, и срочно: чутьё, никогда ещё мародёршу не подводившее, взахлёб вопило, что беда уже близко. Можно сказать, за дверью уже стоит, а то и пинком распахивает двери…        — Ты расскажешь мне всё, что знаешь, — сказал Мартин наконец, и вопроса в голосе даже тени не было. То ли бастард в служителях Акатоша так насобачился с прихожанами беседовать, то ли септимовская кровь давала о себе знать, только это был приказ, а никакой не вопрос и даже не просьба.        — По дороге, — согласилась Ингрид. — Только сразу говорю, знаю я немного. Меня послали, и я пошла, и пошла, и пошла, как в той байке по новобранца и каптёра. Смотри, стража выводит народ наружу. Видно, Матиус отдал приказ отвести гражданских, — она фыркнула на этом слове, — в лагерь внизу. Пошли скорее, или ты повоевать рвёшься? Помочь отбить графский замок?       Он медленно покачал головой. Видно было, что да, хочет он, очень хочет посчитаться с тварями, разрушившими его город, но возможности свои знает слишком хорошо.        — Не будем путаться под ногами у солдат, — сказал он.*       По дороге в лагерь на нестройную колонну горожан напали невесть где прятавшиеся скампы. Народ в панике бросился кто куда, мешая стражникам, а какой-то идиот затеял в этой свалке стрелять по скампам из лука. А может, и совсем не идиот — Ингрид подобрала стрелу, отскочившую от орихалковой пластины. Благослови Малакат орочьего кузнеца, смастерившего броню: когда стрела свистнула у самого правого уха, Ингрид резко шагнула в ту же сторону, прикрывая собой одетого в рясу Мартина, и следующую словила уже в наплечник. Она резко развернулась, но стрелка не разглядела среди мечущейся толпы, а стрела была самая обычная, стальная с красно-полосатым оперением, из тех, какими пользуются и стража, и легионеры, и даже охотники, если они не эльфы с эльфийскими же луками и стрелами в колчанах.        — В лагерь бегом, — скомандовала она Мартину, хмуро смотревшему на стрелу в её руке.        — Ты думаешь…        — Я уж не знаю, что и думать! — рявкнула она. — Если мне скажут, что вся эта толпа обливионских тварей пришла за тобой, я уже и в это поверю!       В лагере творилось скампы знают что — новоприбывшие метались, разыскивая своих родных среди тех, кто спасся раньше; те, в свою очередь, толкались и выкрикивали имена своих близких, надеясь, что они найдутся среди тех, кто укрывался в часовне. В этой кутерьме Ингрид затащила Мартина в палатку с ранеными и со словами: «Я очень извиняюсь, мужики, но вот срочно надо!» — принялась сдирать с него его долгополое одеяние. Он от неожиданности даже не сопротивлялся, хотя раненые заржали и засвистали, подбадривая обоих. Ингрид узнала о себе, что она горячая штучка и вообще бой-баба, и что если бы кое-кто тут мог встать, она бы осталась куда более довольна. Хмыкая над шуточками и предложениями, она тем временем, кое-как раздёрнув пряжки, содрала с себя кирасу и напялила её на Мартина: под рясой у него имелись вполне нормальные штаны и рубашка. Льняная, правда, не толстого сукна, как надо бы, но искать суконную времени не было. Раненые озадаченно примолкли, а Ингрид схватила чьи-то сапоги и кожаную куртку, выгребла горсть монет, не глядя на их достоинство, бросила на одеяло ограбленному мужику и потащила Мартина к лошадям.        — Да что ты всё меня таскаешь, как кошка котёнка?! — возмутился он, пытаясь угнаться за нею и громыхая при этом плохо пригнанной и вообще непривычной ему бронёй.        — Жить хочешь? — спросила она, торопливо седлая ту кобылку, что была поноровистее, чтобы на её более спокойной и послушной товарке как-нибудь усидеть без седла. — Счастливо не обещаю, но чтобы долго — постараюсь. Так что заткнись и слушайся.       Всё походное добро, включая одеяла и котелок со сковородкой, осталось в лагере беженцев, а крупу и сало она отдала в общий котёл ещё до того, как сунулась во Врата, так что пришлось беглецам голодать до ближайшего трактира. Поговорить по дороге тоже не получилось, потому что Ингрид верхом и без того-то ездила неважно, а уж удержаться на спине у лошади без седла — задачка была для неё посложнее, чем пробиться сквозь скампов и дремор к сигильскому камню.       Денег у неё было в обрез, и из них ещё заметную часть пришлось потратить на старенькое седло, кем-то пропитое в незапамятные времена и завалявшееся у трактирщика просто потому, что мужика жаба задушила выкинуть даже такой хлам. Стол и ночлег Ингрид вообще предпочла отработать. Посуду мыть? Э-э… мужик, а дров наколоть не надо? Ну, в каком трактире не надо наколоть дрова, если без конца нужно топить плиту и греть воду для стирки и умывания?       Мартин, не спавший с самого нападения даэдра, после обеда просто упал и уснул, а Ингрид, хоть и устала до смерти, упрямо взяла топор и пошла колоть дрова: откладывать отработку стола-постели на завтра ей совершенно не хотелось. Надо было спешить — это она знала точно.       Колун был неплох — правильно заточенный, тяжёлый, на удобной рукояти, — и дрова из-под него разлетались только так, хоть и сыроваты были.        — Эк ты их, — с довольным видом сказал трактирщик, выглянувший проверить, не отлынивает ли постоялица. — Сразу видать, норда. Не зря про вас болтают, будто топор у вас заместо погремушки, с самого, стало быть, рождения… А вы чего ж не в Анвил подались? Ваши-то, кватчские, всё больше туда двинули. Графиня-то женщина добрая, и вообще… ну, баба же, жалостливая, а как ещё вас в Скинграде встретят? Беженцы никому не сдались, особенно в такое время мутное. Вон и Драконьи огни, болтают, погасли.        — Родню догоняем, а про них нам сказали, будто в Скинград пошли, — соврала она, глазом не моргнув. — Может, видал? Тётка в годах уже, волосы с проседью, сама такая… — Ингрид сделала округлые движения перед грудью и по бокам… — в теле? Ну, была, то есть, пока всё это не стряслось. И с мужем должна была уйти.       Трактирщик почесал в затылке:        — В годах, да с проседью, да в теле? Ну, ты, подруга, и описала. Да таких двенадцать на дюжину.       Та развела руками:        — А глаза серые, и одета была в коричневое платье суконное, шелка-бархаты нам не по карману. Сама понимаю, что с такими приметами до посинения можно искать. Одна надежда, что догоним.        — Догоните, — заверил трактирщик. — Они ж в годах, тётка ваша с мужем, сама говоришь. Быстро идти не получится.       То ли на их голоса, то ли по другой надобности на задний двор вышел Мартин. Сонный, встрёпанный, осунувшийся — и всё равно красивый мужик. Имперец, одно слово.        — Извини, — сказал он. — Уснул, оставил тебя разбираться со всем этим…        — Дрова колоть ты всё равно не умеешь, — отмахнулась она.        — Почему это? — возмутился он. — Я вообще-то на ферме вырос!        — Ой, да знаем мы эти фермы! Отправили дохляка городского на свежий воздух да на парное молочко, а он всё одно за книжками целый день.       Трактирщик посмотрел на руки Мартина и хмыкнул, соглашаясь с нордой: рос на ферме, ага. Оно и видно, что отец с матерью платили фермеру, чтобы кормил-поил дитятко свеженьким да жирненьким, а про работу вообще разговору не было.        — Завтра как будить-то? — спросил он. — Пораньше?        — До свету, — подтвердила Ингрид, снова взявшись за топор. — Чтобы как рассветёт, уже выехать могли.