Diary-Angel / Дневник Ангела

Старые завистливые боги насмехались над ним, Прокляли и заточили, пытали и приговорили К смерти через сожжение, не выбив ни слова из гордых уст Был рассвет, был большой костёр, был белый пепел И долгий белый день празднования и песнопений Но он вернулся — на закате, когда последний луч угас Восстал из груды праха и костей, сразил своих убийц Явил им мощь единственного властелина мира И воссиял над ними, выше небес и звёзд Ярче небес и звёзд Неправедные боги давно мертвы и преданы забвению А он владычествует именем Тьмы и именем Хаоса В вечности, пока не кончится само время Он, что когда-то был утренней зарёй, но отринул свет Он, что когда-то звался ангелом, но коронован злом Он передал светоносное начало далёкому потомку Чтобы возродиться в царстве мрака Чтобы труды Отца его не пропали напрасно Чтобы семя любви Отца взошло среди сорняков ненависти

Из детского сборника «Мифы Сатаны» сказка «Рождение трагедии» автор неизвестен¹

Боль. Боль? Да, боль. Каждый день я просыпаюсь в постели не один — а с болью, как с одержимой, неустанно преследующей и немыслимо надоевшей подружкой. Мы дерёмся. И я боюсь, что в конце концов устану бороться с ней. Не выдержу. Обнаружу, что нет никакого смысла страдать и терпеть дальше. Но пока я продолжаю драться и истекать кровью. Очень горячей, цветастой такой, рыжей и ароматной. И всё же это очень странная жидкость, придающая моему телу жизнь. Кровь из аорты. Да, я вскрыл грудную клетку. И, кажется, заодно повредился умом. Был соблазн пойти ещё дальше. Не знаю, почему остановился. Сердце вскрывать не захотел. Увидел мельком: там текла другая кровь, настолько тёмная, что считай чёрная — и очень плотная, увесистая, похожая на разбившиеся шарики ртути. Полюбовался. А дальше что? Дальше — не знал, как себя зашивать. Пришлось идти с повинной к Эллин. Соврал ей, что разрезал себя из чистого любопытства: хотел убедиться, что кровь такая рыжая красивая — вся. А оказалось — не вся. Эллин дрогнула в бешенстве, но ни слова не произнесла. Проблемы, которые я доставляю, не рыжие и не красивые, и ей бы хоть раз наорать на меня. Нет, опять молчит. Но лучше бы ругалась, ей-богу. Положила меня на стол обеденный, резко, в порыве бешенства смела оттуда фарфоровую посуду и приборы, повар наверняка потом… Да-а, хотя бы повар ругался вместо неё. И всё из-за меня. Чего ж я такой неправильный? Зря она меня исцелила, а не выгнала вон, лечиться самостоятельно или сдыхать под кроватью. Но я ничего не умел. Я даже чистить зубы не далее как позавчера научился. Не такие уж они и грязные были. У домоправительницы они кривые, щербатые, никакая зубная паста не поможет. Братишка ржал над ней, пока она заставляла его правильно взяться за зубную щетку. Зачем нам вообще чистить зубы? Они не пачкаются толком! Но холодный ментоловый запах мне в конце концов понравился. Я ошибся, я спал не в постели. Я же пролил на нее целый ящик филиппинского рома, накануне. Или тоже позавчера? Поэтому, когда Эллин меня всё же прогнала, заживляться лег на разобранный диванчик. Но еще до того, как распоротая грудная клетка срослась, я встал, заскучав. Подошел к стене. В моей личной гостиной клеены фотообои чёрного цвета. На них изображён этот ублюдок, многократно повторенный. Лживые глаза, руки мошенника. Прошёл всего месяц с тех пор, как я появился на свет из разума Эллин, а я уже знаю о нём абсолютно всё. И чем больше узнавал, тем больше ненавидел. Зачем он пленил её, мысли и душу? То есть нет никакого «зачем». Но он украл её внимание и благосклонность. И я не понимаю, как ему это удалось. Человек как человек. Правда, его бренная оболочка, его покрытое кожей лицо… издевательски похоже на моё. И если меня сестра еле терпит, так почему он ей мил? Вот поэтому я не понимаю. Вот поэтому и ненавижу. Она не знает. И вряд ли узнает. Я порабощён своей порочностью, раздавлен тяжестью откровения о собственной дурной натуре, я никак не могу отвлечься от мыслей об официальном запрете на кровосмешение, мне больно ощущать себя падшим и извращённым, но моё собственное лицо — покрытое не кожей, а неизвестно чем — превратилось в маску, и никто, даже мой брат-близнец, не догадывается. Ему хорошо. Он хренов чудик, то белый, то светло-зелёный от бессонницы, вечно спокойный, вечно чем-то занятый. Мастерит у себя в комнате холодные и острые штуковины, похожие на столовые ножи, но куда длиннее, а потом кидает их в стену или в дверь. Вспомнил — клинки без ручек. Сначала они просто падали на пол, потом начали застревать в деревянных косяках и в деревянных же оконных рамах заострёнными концами. Я тайно понаблюдал за его упражнениями три дня подряд, пока не наскучило. Мне кажется, он знал, что я подсматриваю, поэтому и не занимался чем-то более интересным. А когда я снимал слежку — вставал и уходил. И вот куда, спрашивается? Не на любовное же свидание. Он ни на кого серьёзно не западает, то есть встречается с кем попало… если встречается. Он свободен как ветер. Если честно, девушки виснут на нём пачками. Те девушки, которым посчастливилось приблизиться — и не быть отброшенными в стену или в дверь. Я разделил с ним часть мыслей и все эмоции на эту тему: прохладное любопытство и неторопливое изучение, себя и их. Больше себя, чем их. Смешная система репродукции клеток, которых нет, не вшиты, не встроены, сплошной обман. Но доставляющий при определенных условиях определенное удовольствие. Юлиус кое-что опробовал… Но на самом деле ему наплевать на них. То есть на всех. На окружающих. Он нежно доверительно относится к сестрице, продолжает мастерить в комнате острые или огнеопасные предметы и черта с два задумывается о будущем, счастливчик. И, конечно, преспокойно учится в Академии в обществе старых педерастов. Берет книги в библиотеке, ест-пьёт в их обществе и не замечает жадно-слюняво-похотливого внимания к своей супер-пупер привлекающей звёздной персоне. А я так не могу. Сегодня выходной. Эллин разрешила нам вернуться домой на три дня — это было позавчера — привела ещё этого непонятного мужика в мотоциклетной куртке, мистера Арчера, а он — привел домоправительницу: сначала нас — к ней в офис посредника, потом ее — сюда, в дом. До чего же она противная. Цвета протухшего арахисового масла. Но мне теперь страшно находиться под одной крышей с… Да я это даже написать боюсь. Слава Хаосу, сестру обычно невозможно застать дома. Она только завтракает с нами в необъятной столовой и улетает в Хайер-билдинг. Или куда-нибудь ещё. Мне уже немного легче. После прибытия на Землю мы вообще не виделись, все эти три дня. И я начинаю понимать, что вовсе не тронулся умом. А намеренно повредил себе, ранился и порезался, чтоб она пришла, чтобы исцелила, чтобы… Прикоснулась. Интересно, любовь ли это? Настоящая? Ну, та, из академических хрестоматий по теорлаву? Нет, я не месяц назад разбился об нее головой. И это не был случай краша с первого взгляда, с первого присутствия вовне. Эллин… моя чудная детка. Я любил её с самого начала, то есть последние лет двенадцать-четырнадцать, как осознал себя и отделил себя от нее и Юлиуса. Любил, как все нормальные люди. Братья. Сестры. Сиблинги. И пусть мой разум ещё какое-то время спал, запечатанный, я всё равно её любил. И месяц назад любил. Да Господи! Ещё три дня назад со мной всё было в шоколаде. Три дня. Так мало. Что же со мной творилось? Надо вспомнить. Возьму-ка выпить, только не ром. И продолжу вспоминать.

(Дальше на бумаге много бордовых винных пятен, почерк не разобрать; продолжение на следующем развороте.)

…прилетала на Лиссоми, в нашу Шагающую крепость. Разговаривала с ректором. Это было утром четвёртого дня. Потом она наведалась к каждому из преподавателей. С тщательностью матери-одиночки и матери-зануды выяснила наши успехи и подалась к нам в апартаменты, отчитать Юлиуса за прогулы, коих всего было три. Потом опять ушла и до вечера разговаривала с нашими отбитыми одногруппниками. А потом… Бог мой, ну конечно! Мы же заснули вдвоем, апартаменты немаленькие, но кровать всего одна — и кровать была тесновата. Пусть это было вполне нормально для брата и сестры. Каких-нибудь других, не нас. Моя голова серьезно заболела сразу после. Конечно, она спала одетой. Так же, как и я. Мы не решились даже в пижамы влезть, мы не сходили нормально в душ, избегая темы обнажения как проказы, нам было неуютно наедине — а Юс пропал на вечеринке у соседей. И, наверное, в этом было всё дело. Ведь мы остались совсем одни. И мы стеснялись. Хотя вроде бы не должны были: никаких вымученных тайн между условным ребенком и его родителем. Лежали рядом без сна и пытались разговаривать, а слова не клеились: паузы провисали так невыносимо, словно мы заделались хреновыми актерами земного сельского театра. Позорно держась за руки, когда от нависшего маразма тишины становились уж совсем невмоготу. Когда неестественность атмосферы достигла пика, мы пододвинулись поближе друг к другу, слегка поцеловались в щечки, пожелали спокойного сна — и она сказала эту ужасную фразу, худшую в мире. «Возьму себе второе одеяло». За месяц я не был к ней ближе, оставаясь при этом невидимкой. Чёрт возьми, да я, даже сидя в ее голове, не был ближе, чем тогда! И с ярчайшим бело-голубым рассветом Беллатрикса понял вторую худшую вещь в мире. Что я болен. Той самой проказой. Она спала как типичная мать — нервно и чутко. Просыпалась два раза, обозначалась силуэтом в панораме окна, что-то пила — прямо из горла, судя по звону бутылок — поправляла на мне сползшее одеяло и снова ложилась. То есть… еще одно забыл. Мы ведь доспали втроём на одной постели. Потом, пополуночи, сильно пополуночи. И Эллин — между нами. Юлиус пришёл навеселе, лёг рядом со мной по привычке — оттого и вполне широкая кровать в итоге показалась тесноватой. Но она ловко протиснулась между нами, чтоб мы не ссорились на ночь глядя. Запомнила, как мне хочется прибить его пьяного. А мне впервые плевать было на это и растереть. Ну да, здорово, спали втроём. Спала Эллин, спал брат. А я валялся бессонным лунатиком и чувствовал, к своему жгучему стыду, что возбуждаюсь. Её дыханием, ее близостью. Моё тело тамошние ученые признали совершенством и венцом эволюции, а оно вело себя неправильно — как обычное мужское тело. Заявило мне, что она красивая… наша чудесная сестра-близнец. И всё. Убиться на этом самом месте. Носом вниз об стол раскваситься. Я всё ещё не могу поверить, что переживал конец света всего три дня назад. В мозгах какие-то проводки перемкнуло. Не понимаю, почему и что с этим дальше делать. Тридцать девять суток после «рождения» я спокойно воспринимал её мимолётные чмоки и недолгие обнимашки при встрече. А тогда утром у меня коленки ломались и голос подгибался. То есть голос ломался и коленки подгибались, когда она прикладывалась к моему лбу ладонью и губами и спрашивала, не простудился ли я. А у меня и правда подскакивала температура. Жар от сильного желания и навязчивых видений, в которых я очень доходчиво заставляю ее замолчать и одновременно разрешаю глупый вопрос о моем состоянии. Даже не подозревал, что моя детская неискушенная фантазия на такое способна. Приложись она ко мне еще чуть подольше, я бы… Но я не мог ей это объяснить. Нет никого, кому я могу это объяснить. Наверное, я проклят.