Diary-Angel / Дневник Ангела

— Антероградная амнезия. Своеобразная родовая травма, — Мори занёс в дневник то, что назвал — и кое-что вдобавок, не озвученное. Пошелестел страницами, вставляя закладку — ядовито-желтую полоску, светившуюся из глубин толстой тетради на манер проблескового маячка, и убрал всю композицию в выдвижной ящик. Эллин проследила, в какой именно из трёх, имевшихся в столе. — А что? Удивлены? Вы чего-то другого ожидали, миледи? — Сразу после появления они показались мне нормальными. Разговаривали как взрослые. Защитили меня от любопытства местных докторов наук. Не успели поздороваться с «папашей», правда, но это к лучшему. В топку такого папашу. — Вы злитесь, — сухо заметил Аморес. Он сталкивался с ситуацией сто раз, и уже раз на пятнадцатый ему надоело. — Вините себя. Это не позволяет вам мыслить рационально. Видеть происходящее в правильном свете. Прекратите сейчас же. Хоть я не имею права вмешаться и настоять на присутствии в их жизнях отца, настою хотя бы на том, что матери вы их не лишите. И я не о вас, уж простите. Эллин покраснела — частично от стыда. Но по большей части она действительно ужасно злилась. Потому что пока не могла признать, что не права. И пока не хотела. Не была готова. Но Мори, Мори… Он же совершенно плевал на субординацию, лез на рожон там, где не имел никакой практической выгоды — наглый лис, без пяти минут назад вылезший из лесной чащи. Двадцать лет он имел дело с ножевыми ранами и переломами, вооруженный против них только травами, кореньями и родниковой водой (и молитвой Большому Предку). Ни антисептиков, ни антибиотиков, ни стерильных ватно-марлевых повязок — и ни единой жалобы и сетований впоследствии, что Талисман не явился раньше, не помог спасти еще тьму тьмущую больных и калек, на которых не хватило сил, средств, умений и лишних рук. Зато она чувствовала. Бесконечно чувствовала упрек за всё и вся, до чего не дотянулась вопреки своей пресловутой силе супермена. То есть Талисмана. Без разницы. Аморес Грин охотно выучил премудрости современной медицины за полгода и продолжал учиться с невероятным усердием параллельно работе в Госпитале. Он разрешил Хэллу подвергнуть себя экспериментальной и потенциально опасной процедуре ускоренного овладения знаниями. Он смеялся над риском потерять рассудок — из-за непомерных объемов информации, насильно вливаемой под его упрямый лоб за один раз. Вот уж кому не отказать было в тот момент в иррациональности. Или в самоуверенности. Аморес Грин стоял перед ней с бейджем главврача — невидимым, потому что небрежно засунутым в глубокий карман голубого халата — и ругал за то, что она не умеет быть достойной матерью своим детям. Которых как бы нет. Но они есть. Братья-сосуды, делящие с ней одну силу. Братья-Хранители Камней, а она — их Носитель, то есть уже бывший Носитель, ведь они освободились. Она ни в чём не разобралась ни хрена. Голова вторые сутки шла кругом. Внутренние проблемы молодой корпорации, трещащей по швам свежепостроенных стен, её неопытность, её спешно задавленная (под тремя килотоннами ответственности) паника, она не управленец, не бизнесвумен, она же едва успела окончить школу, как была оторвана от любящих родителей и увезена в космос. Маленькая девочка с непомерной мощью, которую себе не просила, а если и просила Мироздание о чём-то… то немножко о другом. Она сейчас упадет и расплачется. Вот-вот и почти. Но где-то в другом витке пространств и эпох. Она вздохнула, уступая. Оборотни не переставали ее удивлять. И хотя бы они не были толпой её галдящих неорганизованных детей. Среди них нашлись и старейшины — хранители древних традиций, которые знали, что делать, не по книжкам о саморазвитии, а по завету предков; и просто умудренные годами войны бойцы, человеческие лидеры и вожаки звериных стай. Они поверили в неё, пошли за ней, с них было довольно однократной демонстрации силы, которую, по правде говоря, некуда девать. Она знает о себе так мало. И у неё нет времени разбираться досконально в тиши четырех стен посредством снов, специальных упражнений или медитаций. Всё, что есть, всё и сразу — в полевых условиях, методом проб и ошибок. — Мне нужна помощь, — выдохнула Эллин в конце концов. — У вас она есть, миледи. Ваш громогласный выскочка, коротышка не от мира сего. Достойная замена матери и, до некоторой степени, отца. Хотя не возлагайте и на него слишком многое. Вы понимаете, о чём я толкую? Она понимала. Не вводить мастера Хэлла в уравнение целиком, а постепенно. Потому что даже бесконечно любящий мерзавец и лжец Асмодей смылся, не посмев тотчас предстать перед возрожденными отпрысками. Потому что они чересчур долго просидели взаперти в чужой компании — в её компании — и компании друг друга. Немножечко свободы-одиночества их укрепит. Мягким и аморфным, им нужно застыть и отвердеть. Хотя сам бог не знает, чего в действительности им нужно. И в глазах у неё плещется не злость, а отчаяние. Она прижимает к себе руки, хотя ей кажется, что она до того растеряна, что и без этих беспомощных рук осталась. Худо-бедно она возьмет на себя корпорацию, навязанную адом. Но с близнецами она облажается, точно облажается. — Ты не объяснил. Почему амнезия? — спросила она нервно, забыв, что получила ответ пять минут назад. — Почему ретроградная? — Антероградная, — поправил Мори. И повторил: — Родовая травма. Они избавились от воспоминаний о событиях непосредственно после своего появления. В тот момент пуповины с вами, миледи, не были разрублены, они ещё мыслили вашими паттернами, являлись в прямом смысле вашими продолжениями и делили с вами резервуар памяти. Теперь они начинают собственные жизни, с чистых листов. Я согласен, это раздражает: половозрелые особи вдруг разучились держать правильно вилки, справлять нужду в положенных для этого местах, завязывать шнурки и вдевать одеяла в пододеяльники. Проявите терпение и такт. Отнеситесь к ним как к младенцам. Мозгами они подрастут быстро, быстрее, чем вам того хотелось бы. И если вы не успеете вложить в короткий промежуток взросления все те полутона и криволинейности, коими в изобилии пестрит мир, они заберут это у мира позже сами. Силовыми методами. Прошу, не бойтесь, что они поглупели. Знания и умения, которыми вы обладали до превращения в Талисман, передались им в запечатанной форме. Они сорвут пломбы, когда будут готовы. Я провёл недостаточно исследований на том продвинутом оборудовании, что вы привезли из Альянса, но клянусь: сейчас я прав. У ваших братьев нет клеток. Нет тканей. Нет тел в обычном смысле слова. И та кровь, что я успел рассмотреть до распада и исчезновения в неизвестном направлении, лишь убедительно прикидывается кровью. Их души, ну или, если так понятнее, секреты их общего «быть, есть и существовать» сосредоточены в глазах. Их глаза — ворота и порталы в скрытые измерения света и темноты, измерения, противоположные друг другу. При этом в груди у каждого есть некие подобия сердечных мышц, однако это… как бы не их сердца, миледи. Будто некие сверхсущности одолжили им свои бесценные агрегаты, удивительные механические игрушки, на спор или просто побаловаться, проверить, что же будет потом. А что-то обязательно будет. И вам нужно рассказать им — это и многое другое. Не держите их в неведении. Им жизненно важно узнать, какие они странные, особенные, уникальные и нечеловеческие. Чтобы не идентифицировать себя с людьми. И с оборотнями. И даже с вами. Не искать ни с кем родства. Чтобы одиночество вознесло их на новые горизонты, а не причиняло боль. Жадность открытий в отсутствии привязок и корней. Им принадлежит вселенная, а они принадлежат вселенной. И вы с ними временно, миледи. Эллин кивнула. Она понимала всё на шаг вперед. И что должна была сделать, неприятное. Аморес протянул ей ключ от письменного стола. Он тоже не питал иллюзий на свой счёт, прокручивая в голове финал речи. — Этот дневник — такая странная чёрная тетрадь на тысячу непронумерованных страниц… — он не запнулся, сознательно захотел продлить миг приобщения к тайнам, — её дал мне высокий мужчина в мотоциклетной куртке и шлеме. Он не представился, но голос вызвал необъяснимый, совершенно необоснованный приступ доверия, и мне прямо-таки воочию представилось, что он ваш друг, соратник и… — И отец, — мертвящим тоном закончила Эллин. — Ваш отец?! — Нет, что ты, Мори. Их отец. Папаша. Мори издал тихий звук, похожий и на «ничего себе, я так и знал, что там подвох», и на стон умирающего. Потом собрался и продолжил: — Он велел мне заносить все заметки о близнецах только в эту тетрадь. Выдал светящиеся закладки, сказал, что «для них». И что тетрадь потом разделится на два тома благодаря закладкам. Первая часть останется у вас, миледи, а вторую вы положите на видное место в доме — и кто-то из мальчиков возьмет её. Использует как дневник. И он так произнёс это «дневник»… Мне словно было видение. Как строчки пляшут тонкими языками пламени, карандаш выводит буквы неизвестного алфавита без участия чьих-то рук. И смех. Смех раздавался не из-под шлема, а сразу отовсюду. И потом шёпот, жестоким, изменившимся голосом. Слова на том самом страшном языке из видения. Конечно, я их не понял, но мне чудится, я понимаю их сейчас. — Он повелевал тебе забыть, — подтвердила Эллин так же сухо и безжизненно. — Особое отложенное забвение. И приведу в исполнение его волю я. Не потому что хочу, а потому что связана и обязана. — Кому? Ему? — И ему тоже. Обязана аду. За всё. За это… — она обвела медицинскую лабораторию взглядом, — и за то, — она указала в окно. — За них, маленьких, но больших, ждущих дома. Хочу попросить прощения, хоть и не виновата. Ты забудешь правду о близнецах, Мори. Откроешь её через много лет заново. И твои записи я уничтожу. Потому что сопротивляюсь, несмотря на клятвы и обеты. Я расскажу им чуточку, малую часть. Но им нельзя проникнуться правдой о том, насколько они важны и фундаментальны. Это убьёт их едва возрожденные хрупкие человечные души. Не человеческие, но человечные. Не осуждай меня, но пойми: дети должны побыть детьми. Пожить тихо и беззаботно. И если промахнусь, то заплачу за промах одна лишь я. Они не пострадают. Не в этот раз. Я видела, во что их превратил отец четыре столетия назад, никем не остановленный. И видела, как он их потерял. И ты не представляешь, какую цену Мироздание запросило ныне за право их вернуть. С него. Не с меня. А ведь он — демон. — Прошу, миледи, быстрее. Узнайте то, за чем пришли, и лишите меня уже участия в вашем фарсе, иначе меня разорвёт от любопытства. — Эта антероградная амнезия лечится? Или проходит сама? Они вспомнят, как именно появились? — Скорее нет. Ничего в этом направлении нельзя утверждать точно. Человеческие мозги зловредно непредсказуемые, чего уж гадать о нечеловеческих… А вы хотите соврать им об их рождении? — К сожалению, да. И самая топорная и неубедительная ложь будет симпатичнее правды. — Почему, миледи? — Потому что правды мы не знаем. И их отец тоже. Мы послужили проводниками, медиаторами стихийных первобытных сил. Мы назовем легендарные имена этих сил, но за ними стоит сплошная неизвестность. Это намного хуже детских вопросов, почему солнце светит, а трава зеленеет. Мы разожжём любопытство, которое они будут безуспешно утолять в вечности, несоизмеримое с твоим, Аморес. Они — Камни Талисмана, но это… всё. Пятьдесят девять строчек древнего обомшелого бесполезного пророчества, которое и так чуть не свело меня с ума своей кажущейся простотой. — И вы скажете, что зачали их в космической пробирке кустарным способом? Эллин покачала головой. И протянула ему руку. Мори слабо пожал ее, отпустил… — Добрый день, миледи. С чем пожаловали? — Я на минутку, мистер Грин. Заберу одну безделицу из вашего стола, забытую мной вчера. И верну любезно одолженный вами ключ. 11.01.2021