Diary-Angel / Дневник Ангела

Тоскую. Мы давненько не приезжали домой. Любуюсь фотографией сестры, целую нарисованные губы, иногда сообщаю вслух — о своем непереносимом желании. Вроде должно становиться легче, но ни хрена. Исписал тетрадный лист с обеих сторон, одним и тем же словом — «хочу». Рука устала… хотя я мог заняться ею и чем-то другим, более продуктивным с точки зрения «хочу». Пытался задружиться с местными. Пытался зря. Жители внизу от меня шарахаются, красные, потные, в испуге и подобострастии, словно я сын кровавого диктатора какого-нибудь. Или брат? Не иначе слухи тот безыменный инженер-анатом распространил. С пьянчугами-соседями счастья не пытал, кстати. Потому что с ними мне тусить противно. Мои сокурсники, в кого ни плюнь — или законченные ботаники-зубрилы, или беззаботные идиоты, просаживающие печень почем зря. И кроме печени. Где они берут тонны бодрящих веществ для своих вечеринок? Можно было не распыляться с нытьем, а просто признать, что мне одиноко. Но кому, на хрен, какое дело? Разбирать каракули малолетнего придурка придется разве что коронеру, если мои эксперименты с ножом и грудной клеткой увенчаются успехом. Опять Юлиус где-то пропадает. Девочек трахает. Девушек. Бабушек. Никогда не спрашивал, какой ему интерес, они же все одинаковые. Но надо попросить его, когда вернётся — пусть достанет мне ещё одну фотку Эллин. Где она голая. Или почти голая. Уверен, такой кадр найдётся. А если нет — пусть хоть в лепешку расшибётся, но сфотографирует мне её обнажёнку. Если вдруг спросит, зачем мне — скажу, что для розыгрыша. Безобидного. Почти. Я прикасался к себе и представлял, что эта кожа — её. Моя — белая, но её — кокаин обзавидовался бы. Моя — гладкая, но её… Что там могло бы обзавидоваться? Вискозный шелк, наверное. Искусственный, натуральный, не важно. Хочется впиться ногтями, чтобы она не ускользнула, а не получается. Дрожал, а память на диво крепко и стройно воссоздавала фрагмент за фрагментом, то, что я желал увидеть, во всей красе, открытости и нежности, и даже запах… защекотал ноздри. Сестра всегда казалась мне хищной и горячей — из тех, от кого мужчины могут повеситься, проиграть всё своё состояние в карты и нечаянно кончить себе в штаны позорно и прилюдно — и не важно, в каком порядке они это сделают. Но я могу ошибаться. Может, ее совсем не интересует секс. Хоть ее губы во время всех последних мимолетных поцелуев неслабо меня жгли, не похоже, чтобы по самой Эллин при этом пробегала хоть искорка. А, к чёрту её холодность. Запах, запах, хочу упиться им. Дурманит меня, когда она приближается и поднимает голову ближе к моему лицу. Я выше её дюйма на четыре или пять, и её дыхание неминуемо оказывается на уровне моей шеи. Это волнует, как заранее заготовленная ловушка. И заставляет заглядывать в вырез ее очередного откровенного платья. Хлопнула дверь. Юлиус пожаловал. Опять нужно прикидываться нормальным и скучающим, листать учебники, отвечать что-то невпопад, вяло отбиваться от шуточек. Когда мне просто хочется подохнуть. Хотя нет. Моё уныние сдобрено кое-чем другим. Это из-за сегодняшней лекции. Мистер Карраузенд доведет меня до криминала. До суда, до трибунала, пресвятого совета щупалец Ктулху — фиг знает, кто этим во Внеземелье занимается, не суть. А суть в том, что мистер Карраузенд — не мистер, а похотливый гандон. На первом же занятии по темпоральной геометрии — то есть не далее как две недели назад — он положил на меня глаз. Гнусный обомшелый пидор. Девять преподавателей из десяти в этой хреновой Академии — гомики. Но Карраузенд всех превзошёл. После вступительной белиберды он велел мне остаться в аудитории, и как только все мои сокурсники вышли, волосатые лапы, приделанные к раздутому мешку жира и самомнения, оперативно сомкнулись на моих страдающих от недоедания ляжках, а отвратительная пасть потянулась к моему жующему земляничную жвачку (ее местный фруктовый аналог) рту. Я не очень удивился — ожидал подобную опухоль в его стариканьем мозге — и вывернулся раньше, чем его вонючий слюнявый язык коснулся моих губ. Потом я отступил на несколько шагов, жалея, что Юлиус прогуливает. Я не знаю, почему я уверен, но он бы вмешался, заступился за меня. Не соображая, как позвать его, я сделал еще пару шагов. И, о чудо, ощутил спиной и задницей дверь. Вот так я спасся. Смылся, сверкая пятками. Обещал себе забыть об инциденте. И забывал, то есть старался изо всех сил, прогуливая долбанную темпоралку. Но вечно прогуливать не смог бы. Иначе получил бы нагоняй от Эллин, вызвал бы подозрения, что желаю помереть невеждой и опозорить ее. Не знаю, что страшнее. Пришлось вернуться на лекции. Спустя две недели дерьмо опять случилось. И на этот раз оно заговорило. — Ральф, к чему сопротивляться? — его ноздри раздувались, как у задыхающейся жабы, а в коричневых форменных брюках набух здоровенный холм. Тут волей-неволей испугаешься за свою волшебную внеземную девственность. — Рано или поздно в одном из тёмных коридоров учебного корпуса тебя поставят на колени и добровольно принудительно предложат поработать этим земляничным ротиком. Я гарантирую тебе безопасный секс, предлагаю уже сейчас. Если будешь моим, тебя больше никто не посмеет тронуть, уж я позабочусь. Соглашайся, или тебя поимеет кто-нибудь куда менее добрый. Мне хочется провалиться сквозь землю. Потому что в ответ я мямлил, растерянный и уничтоженный. — Я… мне… Это слишком неожиданно. Мне нужно осмыслить происходящее. Оценить, как мне повезло. Давайте лучше на следующем занятии? Я пока не готов. Вот же пакость! Они представились Эллин как самая развитая, прогрессивная и мудрая часть Альянса, они заверили, что здесь, на Лиссоми — оплот науки и никаких опасностей. Ну конечно. Лживые мрази, как и везде. Но почему она поверила? Если могла прочитать мысли. Или это теневая коррумпированная часть местного жития-бытия, о которой высшему руководству ничего не известно? Пока моё тело придумывало и мямлило какой-то еще малозначащий бред, и тянуло время, я лихорадочно прокручивал варианты возможных действий: куда идти, о чем просить или стучать. Что могло бы защитить меня от гомосексуальных посягательств. Или кто. Желательно, раз и навсегда. — Нет, нет-нет. Мне нужен ответ. Давай вечером. Сегодня. У тебя было вдосталь времени подумать. Встретимся в кафетерии на первом этаже. Скажем, в пять? Молчание — знак согласия. Приятного тебе дня, мой прелестный мальчик с Гелио III. Он сумел-таки дотянуться и разок цапнуть языком мою ладонь, прежде чем я отнял ее. Поганый ублюдок. Жаль, что он не подавился собственной слюной, пока провожал до двери, крепко держась за мою оцепеневшую задницу. Боже, какой позор. Я ничего не сказал брату. Кисло предупредил только, что пойду ужинать с друзьями и поздно вернусь. Ага, как будто у меня есть друзья — тут или в любом другом уголке Вселенной. Юлиус не стал задавать никаких вопросов, но, по-моему… Он догадался по одному лишь выражению моей бледной несчастной физиономии, что я вляпался в какое-то дерьмо. Сутки на Лиссоми, к сожалению, короче земных: длятся восемнадцать с половиной часов, да и счисление времени тут не шестидесятеричное, а двадцатеричное. Беллатрикс шустро утонул за горизонтом, сумерки держались буквально минуту, потом мгновенная темень и выгрузка самосвала созвездий, которые с Земли и через миллион лет не увидеть. Пора идти на заклание. По зрелому размышлению я понял, что в этом тюремном заключении, нечаянно устроенном наивной сестрой, преподавательский состав всегда прав, поэтому никто меня не защитит, даже если пожаловаться обермейстеру Уолерану. Гандон Карраузенд преподает сорок местных лет, без сучка и задоринки, а я — учусь без году неделю. И кому поверят? Всё, допишу последнюю строку, надену какую-нибудь нелюбимую шмотку, которую потом будет не жалко сжечь, и валю.