Diary-Angel / Дневник Ангела

Вчерашний вечер принёс мне величайшую радость, но заодно и сильнейшую заднепроходную боль. То есть фигуральную! Никто меня в задницу не трахал. Ладно, лучше записывать обо всём по порядку. Я пришёл без одной минуты пять и увидел Карраузенда сидящим за столиком у окна. Панорама вниз, на планету, плывущую под Шагающей крепостью, завораживала, но он, наверное, тысячу раз на это глазел, привык и безучастно позевывал. Перестал зевать, завидев меня, пригласил сесть напротив (ну хотя бы не рядом) и удовлетворённо произнёс: — Итак, ты явился. Можешь звать меня теперь Л’ивэн, на «ты». Голодный? Сделаешь заказ? Я заплачу. — Нет, лучше вы. Ты. Л’ивэн, я тебя прошу, заказывай сам. Что-нибудь жирное, острое и мясное. — Любишь вредную пищу? — Нет, просто перепадает она мне крайне редко. Мама запрещает, — я смело врал ему в лоб, так как никакой мамы у меня нет. То есть… Я ведь об Эллин. — А этанолосодержащие напитки мама разрешает тебе покупать? — На это мне разрешения не надо. Я буду самый крутой бочковый алкоголь, какой у них есть. Через час совершенно пьяный Карраузенд сосал пальцы на моей левой руке (правой я держал вилку и изнемогал от желания всадить её кому-то в глаз), неловко сжимал за талию и повторял, еле ворочая языком, что нам пора идти. Раз сто повторил. Подняться на ноги он сумел ещё нескоро, но когда это случилось, он немного протрезвел и поволок меня к себе домой. Преподавательский состав жил в южной части Крепости, в роскошном многоуровневом здании, похожем на средневековый замок. Карраузенду отвели просторную четырёхкомнатную башню этого замка, одну из шести. Наши апартаменты, конечно, смотрелись выигрышнее, в более современном дизайне и с окнами во всю ширь стен, но и здесь, думаю, тоже жилось неплохо. Мне, правда, скоро стало не до рассматривания статуй, стягов и настенных росписей, поскольку ночной ветер выбил из головы Л’ивэна (ну до чего имя мерзкое) оставшийся процент алкоголя. И у себя дома он вполне твердым голосом предложил мне лечь на кровать, а сам отправился в душ. Я вытащил из кармана складной нож и максимально спокойно проверил острое лезвие в ожидании своего насильника. «Я зарежу тебя, свинья, — думал я, стараясь не сжимать зубы до хруста. — Зарежу аккуратно, без суеты. Первым делом перережу голосовые связки в горле, чтоб ты не поднимал шум-гам. Зарежу… и мне не будет страшно. Или больно. Ты только явись». Но он так и не зашёл в спальню. Только двадцать минут спустя, когда я устал ждать и задремал (я это понял, когда проснулся), в комнату вошел некто третий, сел на край постели и погладил меня по волосам. Я чувствовал в мельчайших деталях это лёгкое прикосновение и радовался ему, но думал, что меня гладят в моем сне. Таинственный гость склонился пониже к моему лицу и закрыл долгим поцелуем мои исстрадавшиеся губы. Это было так здорово, так знакомо и так приятно, что возбудило на раз-два, верхние мозги не могли такое проворонить, и я очнулся от дремоты. Хотя лучше бы нарочно не шевелился и попытался продлить нежданно-негаданно свалившийся кайф подольше. Это была сестра. Кто если не она. Потом я сообразил, что она сразу поняла, когда именно я проснулся, но не спешила лишать меня драгоценного мягкого перехода из дремоты в действительность, которая едва не сделала меня преподоубийцей. Придется поверить, что только из этого соображения она не торопилась разрывать славный поцелуйный контакт, хотя… Какого черта она вообще меня целовала?! Нет, я благодарен! И до чёртиков сбит с толку. Я пережил не грязный французский засос. В меня не засунули язык. Но всё остальное было, да — с чувством, толком и страстью. И я упивался этим как безумный, блуждая и ползая по ее прекрасным атомным губам, как по запрещающей табличке, соленой, кстати. Жаркий прерывистый вдох в конце концов выдал меня. Сестра подняла голову, но вся не отодвинулась, и это второе, за что я был ей бесконечно благодарен. — Мне Юс позвонил. Сказал, Карраузенд разбушевался. Поскольку я не намерена спускать совету обермейстера ничего, что касается вашего здоровья и безопасности, то лично занялась проверкой. И поскольку Л’ивэн в действительности вёл себя неподобающим образом, то он наказан — за самоуправство, нарушение преподавательской этики Академии, грубое нарушение прав инозвездного человека и неправомерные действия по отношению к своим подопечным. А если выразиться попроще, то он старый аморальный боров, которому я подровняла хотелку. Я бы сделала всё, чтобы этот ублюдок больше не смог угрожать тебе, но «всё» — это с избытком. Хватило безделицы. Я очень люблю вас с Юлиусом, бэби. Она говорила, а её прекрасные торчащие груди, затянутые в тесный чёрный лиф, касались моего плеча, я не сдержался и положил на их оголенную часть руку. Она словно не заметила этого, и я, осмелев, начал их трогать, высвобождая из платья. Я рехнулся? Я умолял себя остановиться и подумать, какую глубокую могилу себе вырою, но инстинкт хватать, сжимать и совокуплять, это проклятое влечение… пересиливало. И тогда она потрясла меня следующей фразой, которую произнесла, даже не меняя тона: — Ты голодный? — Да! — вырвалось у меня прежде всех попыток осмыслить вопрос. — Бедный ты мой ребёнок, — она сама спустила лиф на талию. В столбняке я машинально отметил, что оба грудных «полушария» очень тяжёлые, совсем круглые и увеличенные. И соски тоже стали крупнее, вдвое: похабно раскрытые, так, что в них буквально можно заглянуть и… Боже ты мой, невероятно! — Я догадывалась о причине этого феномена. Но не предполагала, что физически это будет так больно. Сесиль помогала сцеживать его, начиная с позавчера, но раз ты голоден… пей? И освободи меня от тяжести. Боже ты мой, боже ты мой, боже… Пишу, вспоминая, переживаю это снова. До тумана и каруселей в голове. Готов был поверить, что умер, так и не проснулся или ворвался в чужой эротический сон. В эрокошмар. Но не отказываться же? Она поднесла мне свою левую грудь, а я присосался к ней, постаравшись не рехнуться повторно — от жесточайшей эрекции. Торопился и жадничал, захлёбываясь, наверное, делал ей больно, то есть еще больнее губами, поглощая грудное молоко, но хотя бы старался не прикусить зубами. Закончил с левой, опустошил правую грудь. Вкус не помню, вкуса наверняка и не было: молоко температуры тела, без соли, без сахара, насыщало не жажду, а голод. Она лежала подо мной и отдыхала, спокойная и величественная, как Мария-Тереза, ну натурально мать. Я не чувствовал себя её ребёнком, по-настоящему — не чувствовал, или втройне извращенно. Мог бы сосать эти груди, потом брать ее сзади, потом еще лечь сверху и отсосать остатки молока. Где-то на полпути среди этих похотливых видений затерялась нежность. Я вечно лежал бы между ее ног, и похоть когда-нибудь бы закончилась… а нежность — осталась бы. Да? И всё-таки я не… Я судорожно сжал её за ноги, чтобы не дать себе их раздвинуть, и проглотил вместо молока невольные слёзы. Слёзы ярости из-за того, что кто угодно, но только не я смогу разложить ее и пристроиться сзади. И ведь кто-то обязательно найдется и сделает это, а я даже не узнаю. И кто-то отберет ее у меня, будет наваливаться сверху, засаживать, как любой… любой сучке. Даже мысль об этом невыносима. Эллин должна принадлежать только мне. Потому что никаких сучек, никого секса с чужими. Я не допущу к себе никого, я хочу только ее. Мы могли бы принадлежать друг другу. Что за срань. Я совсем плох. Она была действительно близко, соски чувствительно тыкались мне в губы и язык, секса мне хотелось по тридцать третьему кругу ада до такой одури, что я опасался, член прожжет в джинсах дырку, а потом отвалится. А я не мог, ну не мог я! Не смел обмануть её доверия. Я её дорогое дитя, она любит меня как сына, любит как младшего брата, она позволяет мне совершать интимные действия именно потому, что мой взрослый мужской орган ей не предназначен. И всё же я ребёнок ростом с футболиста, я мну и сосу её нежные сисечки, мои руки крепко сомкнуты на ее теле, а от ощущения грубовато вытягиваемого моим ртом молока должно быть неописуемо… странно? Жарко? Если бы мне чуть-чуть наглости, чтобы залезть в ее трусики и проверить, не мокрая ли она от того, чем мы заняты. Получил бы по рукам, подумаешь. Но всё тот же инстинкт подсказывал, что последствия были бы намного хуже оплеухи и выговора. И я не посмел. Допивал из сисечек помедленнее, не зная, когда смогу снова присосаться. До чего же они мягонькие и пружинистые. Соски остались торчком, даже когда она их обратно в лиф заправила, в двойной слой плотной ткани. Я боялся говорить, да и охрип от возбуждения до полной потери голоса. Но казалось, между нами всё нормально и как всегда. В апартаменты к Юлиусу возвращались прогулочным шагом, она держала меня под руку. — А всё-таки, что ты сделала с Л’ивэном? — спросил, когда прокашлялся. — Если серьезно. — Именно то, что описала. Серьезно. Навсегда лишила возможности иметь детей, — она оскалилась. Ни дать ни взять прекрасная злодейка из старых черно-белых фильмов. Я не сдержался и тихо присвистнул. Какая же наивность мной болела, если я полагал, что мне угрожает опасность, переживал и мучился. Эллин защитит меня. Защитит нас обоих с братом.