Изнаночная

— Я так и знала! — разочарованно застонала Дит, свисая вниз головой с кровати. Она закрыла лицо руками, откидывая в сторону книгу. Её волосы касались пола, пятна краски на котором девушка не желала будто никогда смывать. Катаясь, будто недовольный ребёнок, по матрасу постели, девушка тихо бормотала что-то, наверняка, связанное с концовкой книги, которой она была увлечена всю неделю моего отсутствия. Оберг-Хольм наотрез отказывалась выходить на улицу, пока не узнает судьбу главного героя. Я был не против какое-то время провести дома. Обычно пустой рюкзак сегодня был переполнен стопкой бумаг для проекта по пиару стоматологии, рядом с которой находилась ещё одна. Естественно, стоматология была выдуманной, поэтому было несколько сложнее учесть все возможные препятствия, используя лишь чертоги мышления и бесконечность воображения. Делая различные пометки, уже четвёртый, если не пятый час, я сидел на одной из последних ступеней широкой лестницы. Тело затекло в скрюченном положении, и если ему можно было угодить одной сменой положения, то мозг действительно плыл от умственной нагрузки. Подобно своей пассии, я тихо застонал, чувствуя, что мне срочно нужно отдохнуть. Дит никак не находила себе места, перекатываясь, переворачиваясь со спины на живот и закидывая ноги на стены. Девушка часто переваривала так книги. Оберг-Хольм уползла под одеяло, будто кошка, свернувшись клубком. Живой силуэт Дит вызывал на моём лице улыбку, которую было не так уж просто подавить. Сегодня она выглядела счастливой. — Дит, может прогуляемся? — ненавязчиво предложил я, питая надежду, что девушка не откажет мне в этот раз. Копошение под одеялом прекратилось, и будто тысячелетняя мумия, Дит Оберг-Хольм восстала с постели. Её волосы густым ободом окружали её голову. Неряшливо они приставали друг к другу, прося кого-нибудь их расчесать. Но Дит была из тех девушек, которым шли маленькие неопрятности. Хотя людской голос всегда напоминает о почве таких взглядов. Вялый взгляд Оберг-Хольм медленно что-то искал, а когда нашёл, тело девушки повалилось вперёд, сложившись пополам. Дит явно давала понять, что девушка не имеет на сегодняшний день сил. Одна мускула моего лица дрогнула от раздражения, которого девушка не могла заметить. Но я его почувствовал. И это уже не в первый раз отыскало во мне клубок из страха, недоумения и тихого бешенства. Когда я смотрел на Дит Оберг-Хольм, на её вечно спутанные волосы, лукавый взгляд, незащищенное всегда косметикой лицо и ухоженные длинные ногти; на почти невидимые веснушки, которым давно не хватало тепла солнца; и даже на одну на верхней губе, которая вечно манила мои глаза к её рту; я постоянно думал: «Ребёнок», эта вечная ассоциация выбивала меня всё чаще. Оберг-Хольм не планировала взрослеть. Она не думала о муках жизни: работе, деньгах, семье; но смело размышляла о человеческой сущности и его эмоциях. Я твердо был убежден, что она по-детски глупа, и от этого невинна. В силу возраста и одиночества она много думала, интуитивно находя нити правды в отношениях человеческих. По правде, это было гениальным талантом, что противоречило моей убеждённости в её отрочестве. Дит Оберг-Хольм плавно сползла с кровати, пошатываясь на ослабших ногах. Она ушла в ванную и через секунду вернулась оттуда с широкой расчёской. Девушка уселась на край постели и протянула мне инструмент, не проронив и слова. — Опять? — удивленно спросил я, делая несмелые шаги к ней. Дит быстро замотала головой, улыбаясь своей беззаботной улыбкой. Я не улавливал помысла, скрытого в этой просьбе. Всё чаще Дит находила повод заставить меня прикоснуться к её волосам. В её словах и жестах никогда не появлялось что-то высокомерное и повелительное, также как и кокетливое. У меня проскальзывало желание взглянуть на её лицо в такие моменты. Я не имел понятия, о чём она думала. Мимолётно коснувшись кончиков её пальцев, я взял из её рук расчёску. Осмотрев спутанные волосы девушки, я понял, что мы не скоро отправился за пределы её коробки. Мужчинам нравятся длинные волосы девушек, но лишь единицы действительно осознают, как они с ними мучаются даже для невзрачного конского хвоста. — Знаешь, я чувствуя себя твоей мамочкой, а не… — я запнулся, почувствовав укол страха. На секунду мои руки остановились, но тут же я продолжил расчёсывать её тёмные волосы, стараясь похоронить эту фразу. Казалось, стоило произнести мою роль в отношениях с девушкой, как вся магия растворится, подобно утреннему туману после полудня. Будто бы объяснив чувства, за которыми стояли мы сами, наши поступки, фокусник покажет тайник своего пиджака, и не будет больше волшебство волшебством. Не будет Дит Оберг-Хольм балладой в женском обличие. — Спасибо, что заботишься, — порвала тишину Дит, развернувшись ко мне в профиль. — Наверное, это немного эгоистично выглядит. Я всю жизнь делала всё сама. Сама заплетала себе причёски. Сама стриглась. Мне было интересно почувствовать, как не мои руки прикасаются к волосам и делают что-то с ними, — Оберг-Хольм выхватила у меня из рук расчёски, продолжая сама. — Сегодня последний раз, когда я об этом тебя прошу. Это было забавно. Девушка ловко проскочила под моей рукой вновь в ванную комнату, оставляя меня в гостиной. Я думал, что всё чаще я умудрялся портить всё, что Дит пыталась создать путями, проходившими сквозь высокие травы. Она наверняка имела свои цветные фантазии, которые быстро в ней зарождались, и желала их исполнения. Оберг-Хольм вернулась через минуты ко мне уже с расчёсанными, собранными в пучок волосами. Выражение её лица как всегда говорило: «Если тебя волнует произошедшее, то это совсем не важно». За порогом всё ещё было утро, сквозь туман просачивалось тепло Светила, готового совсем скоро объявить миру о прибытии его в Зените, полдне. Ветер молчал, навещая далекие отсюда холмы и горы. Привычная блёклость трав успокаивала и манила. Накинув на себя одежду потеплее, мы переступили пределы кованой ограды. Вместе с дыханием из наших ртов вырывался горячий пар, который вскоре пропал, когда выдохи остыли. Уверенно сжав мою руку, Дит Оберг-Хольм вновь повела меня за собой. Сейчас я понимал, что не представлял уже своих прогулок без её командования. Хотя Дит никогда и не управляла, это лишь я слепо следовал за ней, полностью уверенный в её направлении. Бегом спускаясь с холмов, мы мчались всё ниже, к озеру, имя которого и носила провинция. Серая галька мешала идти. Мы не торопились, медленно делая шаги, будто туман был осязаем. Вода однотонно шумела, не имея течения, а небо укрылось шерстью светлых туч. Влажность требовала делать вдохи глубже. Спокойствие красок убаюкивало, тихо нашептывая о тяжести век. Лишь наши пальцы были крепко сомкнуты, не позволяя чарам дымчатости разделить нас. — Я вижу, как закат покрывает поверхность озера, а вместо гальки берег зарос розовым-розовым клевером, по которому можно было идти даже босиком, — произнесла Дит, всматриваясь куда-то далеко вперёд, заглядывая в своё воображение. Девушка всегда рассказывала о наваждениях, которые приходили ей в голову, — И ветер нежно кружил ткань, будто подавая свою руку… Оберг-Хольм ослабила ладонь, ускользая за своим взглядом. Она стремилась к упавшему древу, чей мощный ствол возвышался над водной гладью. Оно лежало совсем недалеко от берега, поэтому Дит, ловкими движениями скинув с себя кроссовки, ступила босыми ступнями в холодную воду, от которой сводило лодыжки. Забыв о штанах, девушка смело направилась к древу, на руках не с первой попытки подтягиваясь. Раньше я всегда кричал, что-то вроде: «Что на этот раз?»; теперь же я безмолвно наблюдал за Дит Оберг-Хольм, уверенный, что никто не мог уловить тонкие красные нити, окружающие нас, лучше, чем баллада в женском обличие. Она всегда бежала за ними. Нащупав ногами безопасное место, где мокрая древесина могла выдержать её, Дит возвысилась над самим озером, вглядываясь куда-то в водную бездну. Её глаза блестели, подобно драгоценному камню на солнце, девушку переполняло воодушевление. — Будешь ли ты скучать, Когда утихнет костёр, И замолчит актёр? Прошу, не нужно ждать… Дит повернулась ко мне. Сквозь блеск её взгляда я нашёл отчаяние, которое всё чаще хотело себя показать. Девушка печально улыбнулась, и её колени коснулись кромки древа, в десятке сантиметров от которой уже жила вода. Оберг-Хольм замерла, медленно поддаваясь вперёд. Я скинул обувь рядом с кроссовками Дит и неряшливо подогнул штаны, без труда преодолевая водную завесу. Подтянувшись, я сел недалеко от девушки, внимательно удерживая взглядом её спину. Дит держалась за ствол правой рукой, а её левая стремилась коснуться чего-то дальнего, что скрывалось не просто на поверхности озера, а на самом его дне. — Если бы он хоть немного боялся, он мог бы вернуться к жизни, но он не боялся, и… — Дит запнулась. Круглые ногти погрузились в воду, утопая всё сильнее и сильнее, — и потому всё глубже погружался во мрак… Мне хотелось окликнуть девушку. Моя рука почти вцепилась в её плечо, интуитивно спасая от чего-то, что могло случиться через секунду. — В тот миг, когда его ноги коснулись воды, он разжал руки… Мои пальцы крепко вцепились в предплечье Дит, но она не поддалась вперёд, всё также касаясь воды лишь пальцами. Оберг-Хольм посмотрела на меня через плечо и губы её изменились в лукавой усмешке. Дит едва засмеялась, закрыв глаза на мгновения, а затем громом смех осветил туманную долину, заставляя замереть и наблюдать только за движением Оберг-Хольм. Она повалилась на спину, касаясь затылком моих колен. Дит смотрела с высоким интересом, читая в выражении моего лица ответ на её немой вопрос. Она играла. Но теперь, её ухмылка начинала приобретать тень насмешки. Глаза сузились и будто стали мрачнее, но не грустными или жалостливыми. Такими они были всего однажды, когда она восседала на мне, лежащем на асфальте шоссе. — «Мартин Иден», последняя глава, — пояснила Дит, скрыв улыбку в уголках губ. — Книги странно на тебя действуют, — выдохнул я, чувствуя, как напряженные нейроны медленно разглаживаются. Оберг-Хольм лишь пожала плечами, поворачивая голову в сторону воды. — Я просто задумалась о бездне, которая в конечном счёте увлекла главного героя в свои чертоги, — лежа головой на моих коленях, она вытянула руку локтём вниз к воде, но анатомия не позволила её запястью коснуться поверхности. — Знаешь, не каждому дана целая жизнь, хотя физически тело готово существовать очень долго. Когда смысл покинул Мартина, к нему пришла бездна, и он с удовольствием полетел в неё стремглав. Его жизнь не была прервана, её смысл был закончен. Тогда возникает вопрос, почему Бог наказывает тех, кто стремиться сам к бездне, не дожидаясь его наставления? Ведь он сам открывает перед мрачным лицом бездну, оставляя лишь черноту впереди. Переступить невозможно… Что же на самом деле есть жизнь? Но ответила ей тишина, неловко проскальзывающая в моих зрачках. — Знаешь, я наконец-то разобрался с тем случаем, когда потерял билет. Полиция меня всё трясла, как зайца, и я еле как отделался от штрафа, — прервал я новый порыв девушки, которая медленно входила во вкус, вытаскивая из шкатулки все украшения, имеющиеся для такого празднества. Её лицо было одухотворено мыслью, но я отрезал это наваждение, будто крылья, которые тянули её вверх. — Да? — растерянно ответила девушка, неловко улыбнувшись небу, — Было бы забавно, если бы тебя оставили в участке на недельки две. — Да-а, думаю это было бы занимательным приключением по правоохранительным трущобам, — я старался говорить о чём-то совершенно далеком, о чём-то простом, таком повседневном, что сам увлекся, почти не глядя на длинноволосое создание. Мог бы я знать, что я медленно ломал стержень, который Дит годами усиляла, давая себе возможность подняться. С тех пор что-то варилось в девушке, чего не могло скрыть её лицо. Под глазами появились синяки, словно Дит забыла о том, что существует сон. Девушка уверяла, что мне это лишь кажется, и я сам знал, как много она проводила часов под одеялом. Эта тема грозила добраться до первой ссоры, которой я желал избежать. Такая мерзкая вещь не должна была коснуться наших отношений. Поэтому я не спрашивал её более об этом, хотя сильно переживал за неё. Непогода крала наши выходные, поэтому мы проводили их дома, стараясь согреться под одним одеялом. В доме Дит Оберг-Хольм не было камина, а обогреватели стояли только в гостиной и в её комнате на втором этаже, что было очень странно для климата, в котором мы жили. Холодном, влажном и пасмурном. Спасал горячий душ, после которого девушка не ощущала холода. Дит всё чаще искала моей ласки, и я был рад дать ей её. Рассказывая о своих невероятных ведениях, она зарывалась в мои волосы, когда моя голова покоилась на её коленях. Я же чаще находил повод прикоснуться к её губам, хотя Дит смущалась. Её лицо краснело до ушей. Девушка старалась носить мою одежду, и все эти хлопоты влюбленных как-то перекрывали редкую мрачность её взгляда и давний разговор, чей осадок, казалось, тянулся за нами до сих пор. В один такой счастливый, казалось бы, выходной, тень наконец зацепилась за пятки, поднимаясь всё выше. — Ты думал о пожеланиях, которые хотел бы оставить, после своей смерти, Йок? — Дит была как всегда неожиданна, она только вышла из душа, но уже была полна странным разговором, который хотела озвучить. — Я бы хотел, чтобы мои дети не изводили себя и продолжали жизнь с хорошей обо мне памятью… — Не-ет, нет, я о том, как бы ты хотел, чтобы тебя похоронили, — перебила меня девушка, с весёлым, не здоровым для такого разговора блеском во взгляде. — Ну-у… Я думаю… Было бы хорошо, если мою могилу посещали хотя бы раз в месяц, — растерялся я, на ходу размышляя об этом. — То есть, ты бы хотел, чтобы тебя закопали в землю, — акцентируя внимание на этом, просияла Оберг-Хольм, начав для чего-то этот разговор. — Думаю, да. — Тогда скажи моему отчиму, когда я умру, чтобы меня кремировали, — я был шокирован такому заявлению. Будто бы она собиралась умирать уже завтра. — Иногда твоё чувство юмора становится очень пугающим, — я насторожился, внимательно оглядывая эмоции, с какими Дит говорила об этом. Выражение лица Оберг-Хольм было серьёзным, пусть в глазах и плясали редкие смешинки. — Йок, для меня это важно, — обиженно девушка ударила меня в плечо, сверля напряжённым взглядом. — А если твои родственники откажутся? — Дит удалось уговорить меня продолжить, и я решил поставить этот вопрос в тупик. — Ну, тогда ты украдёшь мой труп, — Дит Оберг-Хольм усмехнулась, готовая парировать любую мою атаку. — Залезешь в морг, засунешь моё тело в мешочек — и в камин, — свои фантазии девушка сопровождала жестикуляциями. — А если меня оповестят поздно и тебя закопают раньше? — незаметно девушка втягивала меня в поединок. — Ну, ты ж мужик. Лопату в руки, откопаешь, возьмёшь, унесёшь и, конечно, сожжёшь, — Дит засмеялась, наверняка, сама осознавая абсурд своих слов. — Есть ещё вариант! — торжественно добавила девушка, — Можешь поджечь кладбище, — Дит Оберг-Хольм явно забавлялась ситуацией, которую создала. — Сколько раз я говорил, что ты чудная? — я вздохнул, наблюдая, как Дит скидывает с головы полотенце. — Это лучше, чем быть домиком трупных червей, — девушка отправила мокрое полотенце в меня. Мне не стоило труда освободиться, но только я откинул от себя полотенце, как Дит опрокинула меня спиной на кровать, усевшись на мой живот. Она нависла надо мной, а мокрые волосы закрыли от меня внешний мир. — Ты дома звереешь, я погляжу, — отшутился я, не пытаясь скинуть девушку с себя. В тени глаза девушки казались хитрыми, как у сытого хищника, поймавшего зверька ради забавы. Её лицо медленно склонялось к моему. — Ты. Такой. Скучный. — Дит акцентировала каждое слово, дотрагиваясь до моих ключиц, и каждый маленький удар нацелен был будто намного глубже. Оберг-Хольм говорила это с безобидной улыбкой, но я чувствовал какой-то замысел, который дико привлекал меня. Девушка уткнулась головой в мой лоб и настойчивость покрыла радужку её глаз. — Ты должен меня подстричь. Она произнесла это с такой лёгкость. Почему-то я думал, что Дит гордилась своими волосами, своей внешностью, но похоже она была готова в любой момент с ней расстаться по велению настроения. Я нахмурился, вглядываясь в лицо девушки. Оно не менялось. Оберг-Хольм всё также спокойно улыбалась, дожидаясь моего ответа. Я запустил пальцы в её волосы, ощущая влагу, впитывающуюся в мой эпителий. В воображении всплыл образ ножниц, резвым движением разрезающих прекрасные тёмные волосы девушки. Я понял, что не хочу этого. — Почему бы и нет? Я так долго не стригла их, — Дит взяла прядь своих волос, проводя кончиками по моей щеке. Оберг-Хольм не придавала ничему значения, отшучиваясь, утверждая, что многое неважно. Я почувствовал раздражение к этой её черте. В этот момент зазвонил мой мобильный. Я прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Мои руки легли на талию Дит, и я аккуратно перекатился в бок, рывком вставая с кровати и оставляя девушку, которая, не моргая, смотрела в потолок. Телефон жужжал где-то в рюкзаке, мне потребовалось время, чтобы отыскать его. Послышался дрожащий женский голос, в котором чувствовалась улыбка. Это была бабушка, обиженно отчитывающая меня за то, что я совсем забыл про неё. Когда я был совсем маленьким, мы жили большой семьёй с дедушкой и родителями. У нас был маленький, уютный домишка, и к нам часто приходили друзья мамы с папой. Каждый из взрослых в моей семье хорош был в кулинарии: моя мама была помешана на овощах, делая из них не только различные рагу, но и варенья; мой дедушка занимался садом и поэтому на нашем столе всегда были свежие овощи и фрукты, папа гордился своими умениями готовить рыбу, а бабушка пекла торты из нескольких коржов, имеющих разные вкусы, удачно сочетающиеся друг с другом. Во всех комнатах всегда пахло едой или цветами, которые дедушка выращивал для бабули. Она любила лилии. Мы никогда не жаловались на небольшое количества места, хотя дефицит был. Во время праздников, родители даже устраивали танцы, правда танцевала всегда одна пара. Дом был действительно самым родным и спокойным для меня местом, здесь меня не осуждали лишь за моё существование, а взгляды всегда были наполнены любовью. Я был счастливым ребёнком, не смотря даже на проблемы в школе. Бабушка спрашивала меня об учёбе, и даже будучи студентом, я чувствовал себя школьником. Мы немного поболтали о мелочах, о которых говорят слишком заботливые бабушки, а затем бабуля взяла с меня обещание, что я загляну к ней как можно скорее. Вечер только вступал в силу. Заглянуть сейчас в старый дом казалось мне хорошим и удобным сюрпризом для бабули. Я погрузился в воспоминания о мебели и вещах, которые жили там. Перед глазами мелькали рамки, засыпавшие стены гостиной и столы, которые бабуля так любила покрывать кружевами. При воспоминаниях о настольной игре в охотников за сокровищами, в нос ударило воспоминание ненавязчивого запаха дома, где больше не звучала каждые выходные музыка, а свет вечером рано гаснул. Всё это занимало мои мысли, пока я одевался. — Йок, поезд почти через час, куда ты так спешишь? — с долей испуга в вопросе обратилась ко мне Дит. Она укуталась гусеничкой в одеяло, не желая упускать ни капли тепла тела. Шлёпая босыми ногами по плитке, она встала в коридоре, наблюдая за мной. — Ах, точно, бабуля позвонила, сказала, что не простит, если я не зайду к ней. Соскучилась, — последнее слово приобрело такую нежную интонацию, что я сам смутился. — Но ты ведь не успеешь на станцию, если пойдёшь к ней, — Оберг-Хольм крепко сжимала одеяло, её широкий взгляд наполнялся негодованием. — Дит, кроме тебя у меня есть ещё люди, окружающие меня, и я должен им также уделять внимание, — закинув рюкзак себе за спину, я повернулся к девушке, напоследок окидывая её взглядом. Девушка хотела возразить, но будто не понимала о чём говорить. Будто она не понимала ощущения, которое посетило её. Оно было ей незнакомо до этого момента. Оберг-Хольм задумалась сама с собой, пытаясь разжевать свои мысли. Дит скорее просто не понимала, что ей не нравилось. — До встречи, — лишь произнесла она, отправляясь на второй этаж вместо гостиной. — Дверь закрыть не забудь. Лёгкий звук шагов быстро прекратился. Я вышел, раздражаясь обыкновенному хлопку входной двери, который сейчас казался мне нестерпимо громким. Вместе с девушкой, я задумался над смыслом своей последней фразы. «Должен им также уделять внимание»… На какое-то время я обернулся, делая медленные шаги вперёд спиной. Казалось, я прирос к этому небольшому, заросшему у фундамента декоративным плющом, коттеджу, внутри которого рассыпаны краски на любых поверхностях. Сколько уже дней я провёл здесь? Тридцать? Пятьдесят? Я вспомнил, что после сотни я прекратил считать, убежденный верой в новую жизнь. Но всё ещё оставались мои родственники и друзья, которых Дит ценила не больше, чем приятелей. Девушка постоянно упрекала их, не находя честными и достойными. Ей не нравились те отношения, какие я имел с сокурсниками. Я вновь задумывался о призме, через которую она смотрела на мир. В её понимании не было дружбы без полной отдачи, не было привязанности к нескольким людям. Всё дело было в том, что Дит Оберг-Хольм встречала понятие собственности, но по своей невинной глупости не признавала этого в себе. И если в её доверии ко мне я был уверен, то в отношениях всё было размыто, как после ливня. Дит мешала любовь и дружбу, не давая намёков на границы. Она была псевдофилософом, рывшемся в психологии, не имея никакого опыта с людьми. Она выжимала из всего максимум, не давая оплошности остальным. Главной глупостью Дит Оберг-Хольм была схожесть, которой она одаривала всех людей, которые с ней встречались. Они ей нравились. И поэтому она не могла думать о них плохо, низко или незавершённо. — «Я не умею по-другому. Я отдаю нашей связи все свои ощущения, я не имею права порочить её пошлостями мысли» — звучал в моей голове давний голос девушки. — Ну, что ты звонишь всё, боже, вот бабка стоит перед тобой, глазюки протри! — визгливый голос бабушки вернул чувства, и я убрал палец со звонка, на который с силой давил. Бабуля всё также спешила в своих действиях, охая каждый раз. Её голос был кислым, движения резки, но глаза горели радостью встречи, которую она не переносила на губы. По обыкновению я легко обнял её. Как в детстве она взяла моё лицо в свои морщинистые руки, пусть теперь ей приходилось тянуться вверх. Я немного нагнулся к ней навстречу, встречая её тёплое внимание зрачков, судорожно бегающих по моему лицу. Пальцы медленно гуляли по моим щекам и скулам, незаметно запоминая каждый изгиб. — Я тебя ждала. Когда там ты последний раз приходил к бабуле? Мне кажется, с последней нашей встречи ты вырос на целую голову! — Совсем нет, тебя память подводит, — с улыбкой произнёс я, проходя в гостиную первым. Уловив что-то в воздухе, я сделал глубокий вдох. Пахло как всегда лилиями, сладостью, а теперь ещё и чем-то сырым, немного кислым и горьким. Наверное, это была старость этого дома. Но это был запах моего детства, моего дома, моего самого тёплого, мягкого уюта. И даже печальный привкус сырости не мог этого испортить. Всё равно, что носить памятный свитер, такой весь в катышках, где-то в затяжках, наперекор всем фразам, отправленных лезвием в него. Это память спокойствия и света, а свет выкидывать из своей жизни не стоит. Для нас его и так мало. Я уловил себя на мысли, что подобное чувство, но слабее, я ощущаю на улицах Пфеффикона. Город детства всегда им останется. Не имеет значения, что делала бабушка. Я был очарован воспоминаниями и ощущениями, приходящими ко мне из прошлого. Бабуля лепетала о своём здоровье и быту. Изредка я слышал вопросы, адресованные мне, но получались односложные ответы, которых как будто бабуле было достаточно. В моей голове зарождалась странная мысль. Сначала она немного поблёскивала, будто бы во тьме омута. Затем уверенно загорелась. Чем ярче она горела, тем твёрже становились её очертания, и в конце концов она преобразилось во что-то очень странное, но я хотел это озвучить. — Скажи, у Пфеффикона есть какие-нибудь тайны, о которых помнят только старожилы, как ты? — скептицизм был чертой семьи Линд, но ощущения казались невообразимыми, особенно после явного их присутствия. Это было похоже на мистику. — Не такая уж я и старая. Зачем ты записываешь меня в ископаемые? — без обиды засмеялась бабуля, но тут же осунулась и загадочно посмотрела в меня. Она будто искала во мне тень той веры, того чувства, которое заставило её довериться и поделиться секретом, — Знаешь, Йок, для гостя деревушки ты быстро поймал за хвост атмосферу, — бабуля сузила взгляд, и за её спиной ветер поднял тюль, врываясь через окно. — Все старые поселения имеют свои легенды. Какие-то верят в небылицы, другие стараются забыть факты прошлого. Но я тебе, мальчик мой, скажу, что только долгожителей деревушек посещают ощущения неведомого. И я тебе сразу скажу, никаких духов у нас здесь нет. Это было бы слишком невероятно для времени, в которое ты живёшь. Но единство с природой, здесь очень сильное. Да-а, наша сущность зовёт нас, она призывает бежать из каменных городов и возвращаться к своей матери, к истинному божеству, в которое наши предки некогда верили… К моему большому сожалению, мы с бабулей не так друг друга поняли. Оставшееся время до поезда я слушал баллады о единстве с миром, в то время, как тайна уюта развеялась, как наваждение. Так бывает: ты не понимаешь, пытаешься спросить, но твой вопрос неоднозначен, и люди уводят разговор в свои мысли. И тебе приходится следовать этой тропой, так как вокруг нет ничего более. Слышать и продолжать слушать — непостижимая способность, которая, как думает человек, ему не нужна. Может именно поэтому столько ошибок сделано безвозвратно. Может поэтому столько «истин» нами не понято. Может именно поэтому, я теряю связь с Дит. Упрямое чувство вернуться к девушке ярко зажгло моё желание. Я уверенно направился в её сторону, забыв о мире, который ждал меня за пределами провинции. Я забыл о последних экзаменах, я забыл про все свои обязанности, я забыл всех. Я даже не знаю, что было бы лучше, вернуться к Дит Оберг-Хольм или передумать, но телефонный звонок заставил меня опомниться и сесть на поезд.