Любовь под номером N

      Тень от раскрытых крыльев вовсе не похожа на те задорные галочки, которые вечно рисуют в детских книжках — она больная и изломанная, напоминающая Курту неловкий осколок железа.       Змей усердно прячется в тени деревьев не только от обладателя этих крыльев, но и от собственных товарищей. Курту вовсе не хочется, чтобы кто-нибудь из друзей случайно его заметил и пошёл следом, пусть даже из лучших побуждений. Кто-нибудь здравомыслящий наверняка назвал бы такой поступок близким к самоубийственному — Курт же сейчас мыслить здраво не желает и не может. Словно что-то вопреки логике и здравому смыслу тащит его следом за Уорреном на аркане. И даже воспоминания о том, как неизменно проходили предыдущие встречи, не заставляют юношу одуматься.       Когда Змей думает о том, где мог найти себе пристанище Уоррен — в голове у Курта почему-то упорно образуется звенящая вакуумом пустота. Ни с одной заботливо вырисованной воображением комнатой Ангел не ассоциируется, в любом интерьере, какой может придумать Курт, крепкая фигура Уоррена кажется чужой, неестественной. И даже заброшенный дом, на пороге которого в конечном итоге оказывается Змей, кажется хоть и логичным решением, но всё равно неподходящим, неправильным — ровно до тех пор, пока храбро ломанувшемуся внутрь Вагнеру не удаётся увидеть внутри серой обшарпанной комнаты широко раскинутые стальные крылья. Только тогда у Курта в голове наконец с щелчком складывается картинка, которой так не хватало всё это время. Но рассмотреть Ангела толком не получается — практически сразу же Вагнеру в лицо прилетает чёрная кожаная куртка. Брошенная, очевидно, вслепую — Курт уверен, что если бы Уоррен знал о его присутствии, то поприветствовал бы незваного гостя чем-нибудь куда более увесистым, — но исключительно метко, обзор перекрывает напрочь.       Курт столбенеет и ошеломлённо комкает упавшую ему на лицо плотную кожу. Куртка отчётливо хранит запах Уоррена — острый, мускусный, обволакивающий — и это смущает Курта так, словно он только что прикоснулся к чему-то предельно интимному, почти непристойному. Змей нелепо барахтается в чужой одежде и наконец стягивает её с головы, встречаясь с удивлённым взглядом чужих зелёных глаз.       — Чёртик явился, — недовольно тянет Уоррен. И Курт старательно вслушивается, но не слышит в его голосе отзвуков надвигающейся грозы, как в ту ночь в жилом корпусе. — Ну? И зачем?       — Ты… здесь и живёшь? Вот просто так? — заранее заготовленные слова разом вылетают из головы в самый неподходящий момент, и Курт произносит первое, что приходит на ум, заметавшись взглядом по обнажённому торсу Ангела, рассеянно прижимая к груди куртку Уоррена. Нашитые на чёрную кожу шипы болезненно впиваются в рёбра сквозь тонкую футболку, но Змей едва способен сконцентрироваться на этой мысли. — А если тебя кто-нибудь найдёт?..       — Вот, ты нашёл. И дальше что? — равнодушно передёргивает плечами Уоррен.       — Действительно, — бормочет Курт. И отчаянно зажмуривается — не получается ничего, ни разговора, ни драки, а ситуацию, нависающую над макушкой бритвенно острым дамокловым мечом, хочется разрешить уже хоть как-нибудь, не миром, так войной. Змей с головой погружается в свои спутанные мысли, полностью отключаясь от реальности, — и, вздрагивая, приходит в себя, лишь когда понимает, что Уоррен стоит к нему вплотную, лицом к лицу, и уже не в первый раз что-то произносит. Курт растерянно моргает и подаётся к Ангелу всем телом, выражая полнейшую готовность уж на этот-то раз всё услышать и понять.       — Чёртик, сука, — жёстко чеканит Уоррен, — поиграл и отдавай. Верни мою куртку.       Змей моментально повинуется, не заставляя раздражённого мутанта повторять свою просьбу ещё раз. И коротко, испуганно охает, когда Уоррен поворачивается спиной. Сейчас такие близкие и такие открытые стальные крылья Ангела выглядят не величественно, а жутко и больно; они словно растут из старых ран, из зарубцевавшихся шрамов — ставшая продолжением лопаток безжалостная сталь. Курт шагает следом за Уорреном, не в силах оторвать взгляд от его обнажённой спины. Несмело тянет ладони к основанию стальных крыльев, к рубцам на светлой коже, и робко спрашивает: — Скажи, как это было? Когда у тебя отобрали твои крылья и дали взамен вот эти? Была ли это хорошая, правильная боль?       — Тебе напомнить, из-за кого я лишился моих крыльев? — огрызается Уоррен — устало, без былой ярости. Садится на лежащий в углу комнаты матрац, приваливается затылком к стене и вызывающе смотрит на Змея снизу вверх. Чуть помедлив, Курт опускается рядом на колени, медленно наклоняется вперёд, ожидая в любой момент встретить отпор, и проводит кончиком носа вдоль светлой шеи Ангела, вновь позволяя пряному, мускусному запаху окутать себя. Синяя кожа покрывается взволнованными мурашками; Курт неловко переступает коленями по матрацу и жмётся к Уоррену теснее, смелеет, не встречая сопротивления, продолжает водить кончиком носа по крепкой шее. Всё на свете прочно отодвигается на второй план, самым важным становится дразнящий запах Ангела, поднимающий в груди смутное волнение, ещё не оформившееся в чёткое желание, но уже смущающее самого Змея в первую очередь.       — Неправильная, — вдруг хрипло произносит Уоррен, и Курт, уже смело зарывающийся носом во встрёпанные светлые волосы, не сразу понимает, что это ответ на его вопрос, уже почти позабытый. — Ненужная. Я… мне до сих пор кажется, что он меня тогда сломал. И не в костях дело…       — Я сожалею, — шепчет Курт. Водит кончиком хвоста по лицу Уоррена, по плечам, по груди и животу, мягко гладит светлую кожу, вырисовывает на ней круги и спирали. Осторожно, почти невесомо касается губами разгорячённой щеки и тут же отшатывается, сам смущённый и напуганный собственной смелостью. Но отпрянуть толком не получается — крепкие пальцы уже цепко держат за подбородок. Глаза Уоррена лихорадочно шарят по лицу Змея, а Курт ощущает себя бабочкой, схваченной за основание крыльев, — трепещет, не в силах шевельнуться. Вдыхает и едва не забывает выдохнуть. Взгляд Ангела скользит от глаз Курта к губам и обратно — Вагнер, смущённо заливаясь краской, уже почти успевает детально представить себе, как это произойдёт, когда Уоррен вдруг разжимает пальцы. В зелёных глазах словно что-то ломается, и Ангел поджимает губы: — Уматывай.       Идеальная картинка с тихим шорохом осыпается перед внутренним взором Курта. Остаются глаза Уоррена, жёсткие, как мятные леденцы. Может быть, он вновь вспомнил о крыльях, которые Змею довелось поломать дважды, а возможно, нашёл иную, новую причину возненавидеть стоящего рядом с ним на коленях синего дьяволёнка… так или иначе, Змей отказывается верить в то, что их чехарда со взаимными обидами вот-вот начнётся по новой. Курт упрямо мотает головой и сам целует Уоррена, неумело, но старательно прижимается губами к чужим горячим губам, хватается ладонями за крепкие плечи.       Чуда не происходит — Уоррен отталкивает Курта от себя. Наотмашь бьёт по щеке, так, что Змею кажется, Ангел сейчас выбьет ему глаз, и снова требует: — Исчезни.       — Ты меня ненавидишь, — чуть слышно говорит Курт. Поднимается, держась за щёку, и пятится, до сих пор не понимая, где он ошибся, когда налаживающиеся было отношения перескочили на прежнюю волну, сложную и полную боли.       — Ненавижу, — легко соглашается Уоррен и прикрывает глаза. Соглашается слишком легко и быстро для того, чтобы Курт мог поверить в его полную искренность. — И что-нибудь тебе сломаю, если ты немедленно не уберёшься.       Курт вылетает из дома едва ли не в слезах. Щека горит огнём, а на ладонях как будто остался горьковатый запах Уоррена и дразнит каждый раз, когда Змей пытается схватиться за ноющую скулу. Разозлиться на Ангела не выходит, хоть Курт и старается себя накрутить. Перед глазами то и дело всплывают шрамы на светлой спине, раны у основания крыльев — и сердце пронзает острая, невыразимая нежность.       В эту ночь Курт впервые за долгое время оставляет окно в своей комнате распахнутым настежь. Но гость, на которого так надеется юноша, пренебрегает этим приглашением.