Десятая

Пульс, пульс не осилит твоё приближение. Закрывая глаза, продлеваю мгновение.

Они ужинали втроём: Тсуна, Реборн и Базиль. Ламбо поел раньше и уже завалился спать: нянька из Базиля вышла хоть куда, он его до сна на ходу укатал за вечер. — Как дела у Сасагавы-доно? — Да я вот даже не спросила. Выглядит энергичным, как всегда. Наврал Киоко, что занимается сумо, а потом рассказал мне, откуда у него шрам на виске. — Продуктивно пообщались, — улыбнулся Базиль. — А мы с вами когда к тренировкам возвращаемся — завтра? — Да. И прямо с утра. Хватит ей уже прохлаждаться. — Угу. Как бы я совсем не обленилась тут с вами. Ой, Реборн, у меня, между прочим, мышцы только час как перестали болеть! — Значит, настало время заставить их заболеть снова. «Логично, чё». — Но Реборн… — Не хнычь. Занзасу будешь жаловаться на растянутую лодыжку и вывихнутый палец. А я с удовольствием послушаю, что он тебе в ответ скажет. Поскольку мама была… кхм, занята, посуду пришлось мыть Тсуне. Базиль ей помог: убрал со стола, протёр его, а потом вытирал посуду насухо и ставил её на полку. Тсуне в диковинку было наблюдать, как парень по хозяйству хлопочет. Она вообще такое впервые увидела, только когда застала Такеши помогающим Нане на кухне. Кстати, Такеши и Хаято ведь совсем скоро должны были прийти — Тсуна дождаться не могла и потому ушла принимать душ. Однако она успела высушить себе волосы, вытащить из-под кровати низенький столик, сходить на кухню заварить чай, принести его вместе с пирожными к себе в комнату (она угадала: Нана чего только не напекла на радостях), высушить волосы Реборну (он довольно щурился в процессе, и Тсуна еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос), прежде чем услышала тихие скрипы и маты на итальянском. — Чёртово дерево! — шипел Хаято, присаживаясь на подоконник. — О, привет, Десятая! — Выражение незамутнённого счастья на его лице мгновенно затмило недовольство: морщинка между бровями разгладилась, глаза засияли, а губы изогнулись в улыбке. — Я сейчас. — Он ловким и почти элегантным движением снял кеды и, связав их шнурки, повесил их куда-то на дерево, а сам спрыгнул в комнату и сразу положил на край стола небольшой блокнот. — Давно не виделись. «Как будто целую вечность», — думала Тсуна, кидаясь к нему на шею. Хаято удивился, но её обнял и даже тихо рассмеялся ей в волосы. — Я тоже скучал. — Очень-очень? — Она стиснула его крепче. Хаято пах дымом и свежестью — одни боги знали, как ему удавалось сочетать почти противоположные ароматы. — Очень-очень. — Хаято коснулся губами макушки Тсуны — настала её очередь удивляться. «Раньше он себе такого не позволял. Неужели всё-таки перестал по статусам упарываться?» Где-то за её спиной фыркнул Реборн. — Да уж. Видел бы вас сейчас Емицу — не сносить бы вам головы. А ещё на меня сердится, пф! — Ой, синьор Реборн, извините, я с вами не поздоровался. — Хаято, не отпуская Тсуну, отклонился вправо. — Знаете, а по вам я тоже скучал! — Верю. Только тискать не вздумай. — Ой! — Хаято отдёрнул от неё руки так, словно обжёгся. — Я же субординацию нарушил — прости, Десятая! Тсуна еле успела схватить его за локти, пока он на колени не бухнулся. — Блин, Хаято, прекрати! А я уж думала, всё попроще стало и ты меня просто по имени звать будешь. — Это приказ? — уточнил Хаято. Тсуна закрыла глаза. «Кажется, иногда я начинаю понимать Реборна. Иногда». — Нет. Это дружеская просьба. — Ну не могу я тебя просто по имени звать! «Блять. Снова здорово». Из окна донёсся громкий шелест, а потом что-то тихо треснуло. Хаято мгновенно выхватил динамит и встал перед Тсуной, загородив ей, блин, весь обзор. Пришлось наклоняться и по-дурацки выглядывать у него из-под локтя. Такеши примостился на подоконник одним ловким движением. И тут же поднял голову и ослепительно улыбнулся. — Йо, Хаято, Тсуна. Малыш, с тобой мы сегодня уже виделись. … Тсуна повернулась к Реборну. — Твоя гениальная идея была привести их ко мне через окно? Реборн пожал плечами. — А что? Так Емицу точно их прихода не заметит: в комнату к тебе он ночью не полезет, тут уж будь уверена. А уйдут они тем же путём. — Ой, бейсбольный придурок! Ты какого чёрта в комнату к Десятой в обуви лезешь? А ну снимай! Пока Такеши извинялся, снимал кроссовки и вешал их на дерево, подобно Хаято, Тсуна вспомнила, как Хару в своё время отчитала Хибари за испачканный подоконник, и невольно улыбнулась. — Тсуна. — Она подняла голову и не успела ничего сказать или сделать, как оказалась в тёплых, пахнущих дождём объятиях. — Прости, что я усыпил тебя тогда. Я всё ещё думаю, что малыш был прав и ты всё равно ничего не смогла бы сделать, но мне стыдно, что я так с тобой поступил. — Ничего. — «Мне кажется или он какой-то не такой сегодня? Словно сам запах его немного изменился». — Реборн действительно был прав. Но больше так не делайте, вы оба. А я постараюсь больше не пороть горячку. — Мне нравится это твоё «постараюсь», — весело заметил Реборн. Тсуна бы и обернулась, чтобы одарить его убийственным взглядом, но Такеши держал её крепко и уверенно, и терять это ощущение ей совсем не хотелось. — Ой, Ямамото! До ночи так будешь стоять? «А давайте». — Не-а. — Такеши легко отпустил её. Пару секунд поглядел на Хаято — и сгрёб в объятия теперь уже его. — Я ведь ещё тебя не поприветствовал как следует. — Ой, да ты что делаешь, пусти, блин! — Хаято, ты как сердитый кот, — сказал Такеши, но всё-таки его отпустил. — У моей тёти есть такой. Когда подходишь его погладить, он шипит и не даётся. Когда уходишь и занимаешься своими делами, сам приходит и на колени ложится. Тсуна представила, как Хаято ложится на колени к Такеши, и чуть не заржала в голос. Хаято, кажется, подумал о том же самом, потому что вспыхнул как ликорис. — Ты что несёшь? Перегрелся, что ли? Или своей же катаной по башке получил? — Хаято, не шуми, — одёрнул его Реборн. — Если отец Тсуны услышит из её комнаты мужские голоса, он сюда всё-таки придёт. И угадайте, что с вами сделает. — Что? — спросил Такеши. — За что? — спросил Хаято. Тсуна тяжело вздохнула. — Хватит о моём отце. Но голос больше не повышать, ясно? Давайте чаю, что ли, попьём — мама сегодня черничных пирожных напекла, Базиль-сан сказал, что они очень вкусные. — Да, Десятая. — О, надо будет спросить у Наны-сан рецепт. Тсуна очень удивилась, когда Такеши назвал её маму по имени, но ничего не сказала: он в принципе формальности не воспринимал, как будто и не японец вовсе. Ещё он говорил, что Нана вроде как на его маму похожа — может, он поэтому чувствовал себя ближе к ней, чем было на самом деле? Они сели вокруг столика: Хаято и Такеши со стороны кровати, Тсуна и Реборн — напротив них, у стены. «Идиллическое чаепитие. Жаль Реборн в детской одежде, а не в своём обычном прикиде, а то бы у нас и сумасшедший парень в шляпе был…» Реборн поздравил Хаято и Такеши с успехами на тренировках, и Тсуна успокоилась окончательно: решила, что изменения, которые она почувствовала в Такеши, произошли из-за того, что он стал более сильным и умелым. Ну что ж, в добрый путь. — …Вообще-то папа только раз показал мне формы нашего семейного стиля. Я их повторил, и папа сказал, что всё что нужно он мне дал, а дальше я должен заниматься сам. И добавил, что если мне суждено по-настоящему освоить этот стиль, я никогда его не забуду. — Тц! Твой хоть показал тебе, как делать надо. — Хаято мрачно уставился в чашку. — А Шамал, зараза, отказывается повторять передо мной ту атаку, а словами он объясняет… — Хаято поморщился. — Лучше б не объяснял. — А что так? — спросил Реборн. По его предвкушающе заблестевшим глазкам Тсуна поняла, что он как минимум примерно представляет себе, что Шамал мог сказать Хаято. — Сказал, что это как флирт с девушкой. Блин, да что может быть общего у динамита и флирта с девушкой?! — Он хлопнул ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. Такеши глянул на руку Хаято, а потом сказал совершенно серьёзно: — То, что, если сделать что-то не так, они взорвутся? — Что? — Девушки. И динамит. Если поступить неправильно, они взорвутся. — Но динамит должен взорваться! — Может, он должен взорваться в определённый момент?.. Хаято несколько секунд смотрел на Такеши, сощурившись, а потом снова сел ровно и буркнул: — Ты иногда как ляпнешь, так я начинаю думать, что не такой уж ты и придурок — просто притворяешься. — Я кем-то притворяюсь? — удивился Такеши. — Хаято, я спортсмен, а не актёр. — Проехали, — устало вздохнул тот. — Как ни стрёмно это признавать, но ты, кажется, прав. Попробую завтра одну идейку. Если не выгорит, буду доставать Шамала вопросами, пока он мне всё не расскажет, — в любом случае я не подведу тебя, Десятая, обещаю! — Ага. А почему он сейчас просто не расскажет тебе всё нормально? — Не знаю. — Хаято передёрнул плечами. — Но он опять говорит, что будет лучше, если я сам пойму. Типа так запомнится надёжнее. Ещё сказал, что не так уж я на мать и похож — мол, Мина бы сразу поняла, что он имеет в виду. — Мина? — переспросила Тсуна. Хаято вдруг хлопнул себя по лбу. — Ой, я ж забыл совсем. Мне Шамал её фотку дал. — Хаято встал и цапнул со стола блокнот. — Мина — это моя мама. Виллельмина Гокудера, наполовину японка, наполовину итальянка. Она билингва была — ну, на обоих языках с детства идеально говорила, но всю жизнь в Италии прожила. — Хаято снова сел, вытащил из блокнота фотографию и положил на стол перед Тсуной. — Вот. Ей здесь двадцать два. Тсуна взяла фотографию в руки и поднесла к глазам. Маму Хаято сфотографировали крупным планом — видно было только лицо. Жемчужно-светлая кожа, платиновые волосы — прямо как у Хаято. И такие же светло-зелёные глаза. Только взгляд их был таким грустным, что у Тсуны аж сердце сжалось. «Бедная девушка. Родила ребёнка от женатого мужчины, да ещё и умерла так рано, оставив сына сиротой». — Тсуна, можно я тоже посмотрю? — попросил Такеши. Хаято сердито сверкнул на него глазами. — А тебе-то какое дело до моей матери? — Просто интересно, как она выглядела. — Такеши улыбнулся и поднял руку. — Ты сказал, ты её копия, — он провёл пальцами по щеке Хаято, — значит, она невероятная красавица. … — Чёрт, а ты ведь уже говорил мне такое — в день, когда мы этого придурка с мечом встретили. Ты что, блин, меня так красивым назвал? — Ну да. А что, для тебя это был секрет? У Хаято чуть челюсть не отвалилась. — Совсем офигел?! Не должен парень другого парня красивым называть! — Почему? Хаято молча побагровел. Тсуна подняла фотографию на уровень его лица и, посмотрев несколько раз то на Хаято, то на Виллельмину, выдала: — Ох, а ведь и правда копия. — Дай посмотреть, — протянул руку Такеши. Хаято с силой толкнул его назад — так, что Такеши почти упал, оказавшись вынужден опереться на локти. — Ещё чего! Десятая, не показывай ему! Он про меня тут невесть что несёт — не хочу, чтобы он видел фото моей мамы! — Да чего там видеть, — лениво заметил Реборн, — пусть представит тебя девушкой с длинными волосами — и дело с концом. — Синьор Реборн! — прикрикнул на него Хаято. Реборн поднял брови, но Хаято уже обернулся к Такеши. — Ты — не смей представлять! И вообще забудь о моей маме. И обо мне тоже. — О тебе забудешь, — рассмеялся Такеши, снова садясь прямо. Тсуна вздохнула — и положила фотографию на стол так, чтобы Такеши смог её рассмотреть. Хаято дёрнулся, чтобы схватить её, но Такеши поймал его и крепко обнял, прижимая руки Хаято к телу, не давая их высвободить. — Тсуна, не повернёшь её ко мне? А то у меня руки заняты. — Он с улыбкой кивнул на Хаято. — Десятая, не надо, пожалуйста! Тсуна заколебалась на миг: Хаято звучал очень уж жалобно. А потом прямо перед ней появилась бледная рука и повернула фотографию к Такеши. — Красивая нээ-сан. Твоя матушка, мальчик с хлопушками?