Десятая

And it′s into your arms I'm melting, And it's the first time, I′ve ever felt like this. You are the hand that′s dealt me, The tempter sealing my fate With a kiss.

— Синьор Хибари, поле всё ещё опасно — уходите! Без вас знаю. На поле появилась новая группа дронов. И раз Адель и Кёя были совсем рядом, все дроны — восемнадцать штук — с тихим жужжанием ринулись к ним. — Беги, — шепнула девушка в его руках. Кёя уставился на неё недоумённо. — Что? — Ты выиграл. Ага. Но, если брошу тебя сейчас, не получу от хомячка того, что мне нужно. Убежать с девушкой на руках он бы не успел, так что пришлось быстро ослабить цепь на её руках и встать, оставив Адель на земле. Первые дроны уже начали стрелять, и Кёя побежал на них, выставив тонфа. Скучно. Кёя никогда не любил возиться с неживыми игрушками. С живыми куда интереснее: они смешно кричат и корчатся и предсказуемы чуть менее, чем даже самые гениальные изобретения инженерной мысли. Некоторые из них забавляли его настолько, что он готов был отказаться на время от идеи их бить и просто стал бы наблюдать за ними — до того это было интересно. Хибари Кёя ненавидел скучать. Он нажал кнопки на рукоятках тонфа, и с их концов свесились тридцатисантиметровые цепи с утяжелителями внизу. Скучные дроны разлетелись в металлические щепки через двенадцать секунд. Кёя спрятал цепи и вернул тонфа в крепления на брюках, а потом молча вернулся к Адели и взял её на руки. Девушка обняла его за шею, прижалась к нему довольно тесно, и Кёя подумал, что, сложись обстоятельства чуть иначе, он бы присмотрелся к этой девушке повнимательней. Но сейчас его мысли занимало другое. Интересно, какое лицо будет у хомячка, когда я скажу ей, что она должна будет сделать… Кёя вышел через ту же калитку, что и вошёл. Остановился, усадил Адель на землю и так и остался рядом, встав позади неё, чтобы Адель могла спиной о него опереться. Сидеть без поддержки, когда у тебя совсем не двигаются ноги и болят руки, очень тяжело — Кёя по себе знал. — Ахаха, Кёя, ты нечто! — рассмеялся их Дождь, подойдя близко. Слишком близко. Так посмотришь — типичный рубаха-парень, но Кёя соперника в нём ощущал как ни в ком другом. Рене как-то упомянул, что Ямамото Такеши по силе однажды может Кёю переплюнуть, и он был прав. Кёя тоже это чувствовал — силу, что может стереть саму реальность. Куда там Мукуро с его иллюзиями… — Хибари-сан, ты что с ней сделал?! Взъерошенная и сердитая хомячок выглядит мило. — Президент, это было ЭКСТРЕМАЛЬНО круто! Почему я, проучившись с этим шумным парнем восемь лет, до сих пор не избил его до смерти? Ах да — я же его уважаю. Забыл. — Сам не верю, что говорю это, но я восхищён. А этого и бить не надо: он сам себя прекрасно мучит. Вот и сейчас говорит, как я хорош, а сам в сторону смотрит и краснеет как слива по осени. Когда сердится, он и вполовину не такой забавный — а вот когда смущается… — Молодец, Кёя. Он тепло улыбается, и Кёя чувствует, что невольно начинает улыбаться в ответ. Не ехидно, криво или зло, а искренне, открыто. Когда маленькая детская ручка ласково гладит его по щеке, он забывает о том, где и почему он находится, и просто протягивает руки к Солнцу, что освещало его путь ещё до его рождения. Солнце улыбается, но качает головой. — Аделина, ты как? — К ним подбежал этот попугай разноцветный, варийское Солнце. Он взял Адель на руки и слегка поклонился Кёе. — Вария благодарит тебя за помощь ей. — Не стоит. Кольцо-то у меня. Луссурия вдруг хихикнул, прямо как девчонка. — Не задирайте нос слишком высоко, ребята: нам ещё предстоит бой Неба. Червелло очень кстати объявили, что бой Неба состоится послезавтра. Рене кивнул. — Как я и думал. Кёя, теперь точно можно. — Да. — Он взял Тсунаёши за плечи. — Хомячок, ты сегодня спишь со мной. С малышом я договорился, он тебя отпускает. Твои спальные принадлежности уже у меня. — Что? — Что слышала. — Он взял её за руку. — Я не покалечил варийскую девчонку по твоей просьбе — ты сделаешь то, чего я хочу. — Ты что, нахрен, себе позволяешь?! — Ураган попытался расцепить их пальцы, но Кёе хватило один раз пихнуть его в грудь свободной рукой, чтобы он отлетел метра на три. — Но Адель ведь стоять не может, — серьёзно произнёс Такеши. — Это, по-твоему, значит «не покалечил»? — Сам посмотри. — Кёя указал себе за плечо — туда, где стояли варийцы. Уставились на них, кстати, все, и почти у всех до смешного одновременно приоткрылись рты. — Ух ты… Адель спокойно стояла на своих двоих. Рене сдвинул шляпу на лоб. — Ты перебил ей каналы ци в ногах. Тебя шифу научил? — Да. Всё равно лето и делать нечего. — Ой, синьор Реборн, а как такое возможно? — Хаято стоял, потирая ушибленное плечо и злобно поглядывая на Кёю. — У него ведь нет особого взгляда Луссурии! — Расположение главных каналов ци и жизненно важных точек у всех носителей Пламени примерно одинаковое. Если сделать поправку на обладателя конкретного типа Пламени, то угадать можно с вероятностью до девяноста пяти процентов. Глаза Луссурии всего лишь позволяют ему идеально точно видеть места, куда бить эффективнее всего. Благодаря этому он может действовать максимально быстро. У Кёи такого суперзрения нет, но это не значит, что он не может бить эффективно, — просто это займёт чуть больше времени и есть небольшая вероятность промахнуться из-за индивидуальных особенностей соперника. — То есть Адельхейд он всё-таки не покалечил? — упавшим голосом осведомилась Тсунаёши. Рёхей глянул на неё удивлённо. — Ты как будто этому не рада, Савада. Кёе надоело это слушать, и он просто прижал сопротивлявшуюся девушку к себе и поцеловал в губы. Она от этого слабела и таяла, становилась такой податливой и покорной, что у Кёи голова кружилась. Хотелось поймать её, заключить в себе и никогда никуда не выпускать. Хомячки должны жить в клетке. Когда он прервал поцелуй, Тсунаёши посмотрела на него медовым взглядом и потянулась к нему снова, но он перехватил её руки. — Вария ещё здесь и наблюдает. Хочешь, чтобы они видели наши разборки? — Нет. — Тогда поехали со мной. Она подняла брови. — Поехали? — Мой мотоцикл стоит за углом. — У тебя есть мотоцикл? — Уже три года как. — Хибари-сан… тебе разве можно водить мотоцикл? Он улыбнулся. — А кто мне запретит? Она слабо фыркнула и наклонила голову, уткнувшись лбом в его плечо. — И правда. Я так понимаю, Реборн меня тебе уже сдал с потрохами, так что поехали. Никогда на мотоцикле не каталась. — Всё когда-то бывает в первый раз. И нежелание расставаться с кем-то — тоже. * * * Хибари жил совсем недалеко от школы, но даже эти несчастные несколько минут на мотоцикле нехило проветрили Тсуне мозги. И теперь она даже слезть с него боялась. — Ты застряла, что ли? — Хибари сам снял её с мотоцикла, словно она была маленьким ребёнком. Или его девушкой. Ками-сама, вот только не это! У Тсуны даже ноги похолодели — или это вечерний ветер был виноват? Хибари взял её за руку и повёл к дому. Тсуна обречённо поплелась за ним. Дом, конечно, был… роскошным. Двухэтажный, как и дом Тсуны, но явно намного больше по площади. Кипенно-белый, высокий, он выглядел как особняк из старинных европейских фильмов. Или как торт. Мама обещала завтра торт испечь. Хочу к маме! — Тебе холодно? — Нет. — Мне страшно! Двор тоже был немаленький, а дорожка к дому — мощёная. Тсуна ещё никогда так остро не ощущала разницу в социальном положении с кем-то. — Хибари-сан… чем занимаются твои родители? — Отец — дипломат, мать — телохранитель высшего класса. — Твоя мама — телохранитель? — А что тебя удивляет? — На двери был кодовый замок. Хибари легко скользнул по нему пальцами, выписывая какой-то хитрый узор. — Заходи. — Он открыл дверь. — Прошу прощения за вторжение. Узкий и не очень длинный коридор. Слева — лестница на второй этаж. Справа — какая-то дверь. Наверное, на кухню. — Поднимайся наверх. — Зачем? — Там моя спальня. Тсуна ощутила, как щекам стало жарко. Хибари усмехнулся. — Не обольщайся, хомячок. Ты же не думаешь, что малыш позволил бы мне забрать тебя, если бы я не пообещал завтра вернуть тебя в целости и сохранности? — Н-не думаю. Тсуна развернулась и на деревянных ногах стала подниматься по лестнице. Хибари последовал за ней. «Если доживу до завтра, вернусь домой и защекочу Реборна до смерти. Ибо нефиг». — Первая дверь налево. Комната оказалась огромной. Стены, кстати, тоже были белыми, как и в коридоре. И мебель тоже. «То ли дурдом, то ли музей — я ещё не определилась». Тсуна опасливо ткнула пальцем в стену: твёрдая. «Значит, всё-таки музей». — Ты что делаешь? — Узкие серые глаза блестели любопытством. Тсуна пожала плечами. — Проверяю, не мягкие ли тут стены. Так, на всякий случай. Хибари поднял брови. — Хомячок грозится впасть в бешенство? — Нет. Хомячок хочет забиться в уголок и зарыться там в опилки, чтобы его никто не видел. — Не сегодня. Тсуна не выдержала. — Ну чего ты от меня хочешь-то? — Хочу, чтобы этой ночью мы спали вместе. — Просто спали? — Да. — И зачем это тебе? — Мне понравилось с тобой спать. — А когда мы вообще… А. Когда Такеши лежал раненый. — Рад, что ты вспомнила. — Хибари открыл небольшую дверь справа от кровати. — Здесь ванная. Готовься ко сну. Твои вещи тут, я заехал за ними к малышу ещё до битвы Облака. Я пойду в другой санузел. Вернусь — ляжем спать. — Так рано? — пискнула Тсуна. Хибари вздохнул. — Уже почти одиннадцать, а я обычно в десять ложусь. — Я тоже. Но только потому, что меня Реборн заставляет. — Замечательно. Считай, что сегодня я вместо него. Хибари ушёл, и Тсуна на некоторое время осталась одна. На автомате прошла в ванную и увидела там знакомую сумку, а в ней — большое и маленькое полотенца, фен, зубную щётку, пасту, пижаму… Пижаму. Это Реборн собирал?.. Я его не просто защекочу до смерти — я его мучиться заставлю! Да, сейчас лето и в домах тепло, даже жарко. Но он мог бы подумать головой и не складывать мне в качестве ночной одежды тонкую майку и короткие шорты, раз уж к взрослому парню меня ночевать отправил! Когда Тсуна, чистая и переодевшаяся, но смущённая и злая, как шествие ста ёкаев, вышла из ванной, Хибари уже был в комнате, расстилал постель. Тсуна подумала, что всё не так уж и плохо, и успокоилась: всё-таки кровать была невероятно огромной, так что можно было лечь на разные её края и за всю ночь ни разу не соприкоснуться с соседом, даже если очень активно ворочаться. — Ложись. — Хибари глянул на неё мельком и улыбнулся. — Классная пижамка. — Спасибо. — «Чтоб тебе пусто было!» — Обязательно передам Реборну, что ты оценил его выбор. К счастью, на самом Хибари был полноценный пижамный костюм: чёрная рубашка и брюки. Ткань переливалась, играла тонами — Тсуна понятия не имела, что это был за материал, но смотрелось очень красиво. И наверное, он был приятен на ощупь. Хибари выключил свет, но в большое окно заглядывала почти полная луна, и видно было неплохо. Хибари лёг первым, и Тсуна, аккуратно присевшая на кровать, тут же оказалась им поймана. — Ай, Хибари-сан, что ты делаешь? — Укладываю тебя. Прекрати верещать. — И как Реборн вообще на это согласился… Хибари обнял её со спины и прижал к себе. Он явно не собирался спать с Тсуной по разным сторонам кровати — да и не то чтобы она действительно рассчитывала, что так будет. — Малыш сказал, что в мире мафии за просьбы надо расплачиваться. — Мы с тобой одна Семья, и вообще я твой босс — какие ещё расплаты? — Милые и невинные. Совсем не стоят шума, который ты создаёшь. — А ты меня всю ночь тискать будешь? — А ты против? Тсуна честно задумалась на секунду. — Нет. Но мне кое-что не нравится. — Что? Она завозилась, и Хибари ослабил хватку. Тсуна перевернулась в его руках так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — Вот теперь больше нравится. — О~ Быстро ты осваиваешься, хомячок. Тсуна погладила его плечо. — Что за ткань? — Шёлк. — Здорово. — Тсуна сама прижалась к Хибари, обнимая его. — И правда приятно на ощупь. — Ткань или я? — Помолчи, Хибари-сан. Спокойной ночи. — И тебе, хомячок. — Он ласково чмокнул её в макушку. Тсуна разулыбалась как дура и тут же обрадовалась, что в темноте её улыбку не видно. Она не знала, что Кёя сейчас радовался тому же. * * * Тсуну кто-то будил, но она отмахивалась. Потом ощутила холод прижавшегося к горлу металла и тут же очнулась. — Рад, что ты наконец-то открыла глаза. Живо вылезай из постели и марш в ванную. — А что вообще проис… А-а-а, вспомнила. — С утра тоже притормаживаешь, а, хомячок? Хибари убрал тонфа. Он сам был вполне себе проснувшийся, полностью одетый и омерзительно бодрый. Тсуна подумала, что она-то сейчас выглядит как пугало с деревенского огорода, но так ему и надо, если что: сам захотел спать с ней вместе. «Ками-сама, как же непристойно это всё-таки звучит, если деталей не знать…» Попытавшись выбраться из постели, Тсуна запуталась в простыне и чуть не упала. Хибари поймал её, но, конечно, не промолчал: — Ох, Тсунаёши, какая великолепная грация и координация движений. Занзаса ими будешь побеждать? Чем-то вроде стиля пьяного мастера, когда вся его опасность в его непредсказуемости? — Знаешь что? Брось меня и оставь лежать здесь — сама до ванной доползу, а потом и до дома. — Ну уж нет. — Он поднял её, заставив наконец нормально встать. — Я обещал малышу вернуть тебя к десяти, а уже полдевятого. — И что? Времени же полно ещё! Хибари закатил глаза. — Малыш велел покормить тебя. Сказал, что иначе ты в обморок свалишься. — Есть такое. — Тсуна не знала, что ошарашило её больше — тот факт, что Реборн велел Хибари как следует о ней позаботиться, или то, что Хибари его послушался. Позже оказалось, что есть одной, когда напротив сидит человек, который не занят тем же (Хибари сказал, что позавтракал ещё в шесть), чертовски неудобно, почти стыдно. Когда Тсуна чуть не подавилась очередным куском рисового омлета, Хибари улыбнулся. — Я тебя смущаю? Тсуна кивнула. Сказать это словами она бы сейчас не решилась, даже если бы собрала всю свою смелость. «Бля, когда там уже бой с Занзасом? Там хоть так страшно не будет!» — Ладно. — Он встал. — Я пока схожу во двор, а ты, как закончишь, забирай свои вещи и выходи ко мне. Тсуна не знала, почему она схватила Хибари за руку, когда он проходил мимо неё. — Останься. Вот сейчас он промолчал. И просто вернулся на место. А Тсуна, прежде чем отправить в рот очередной кусок, спросила: — Ты один живёшь? Где твои родители? — Один живу. У отца разъездная работа, он постоянно в командировках. А мать оставила меня на него, ещё когда мне было три года. — А почему? — Я же сказал: она телохранитель высшего класса. Таким людям вообще опасно заводить семью. Она и отец не состоят в официальном браке — он хотел жениться на ней, но она так и не согласилась, даже когда родился я. — Чтобы вашу с ней связь нельзя было отследить? — Да. И её действительно нелегко отследить — если только не взглянуть на наши лица. — А Фонг-сан? — Вот с дедушкой я часто общался, чаще, чем с матерью. Он периодически приезжал к нам с отцом и тренировал меня. Мама тоже тренировала, но я тогда совсем маленький был и раздражал её. — Она тренировала тебя трёхлетнего? Хибари усмехнулся. — По её заказу для меня маленькие тонфа сделали. До сих пор где-то в доме лежат. Это ведь её оружие — тонфа. Дедушка оружие не любит, голыми руками дерётся. Но специально для меня каждый раз заказывал новые тонфа, когда прежние уже становились мне не по размеру. — А твой отец не был против всего этого? — Был. Но он любил мать и позволял ей и её отцу делать то, что они считали нужным. Сам он заботился обо мне, пока мне семь не исполнилось, а потом я его выгнал. Тсуна всё-таки подавилась и закашлялась. — Что? — Он ради того, чтобы иметь возможность жить здесь со мной, настоял на переводе на удалённую работу, и ему пошли навстречу. А потом меня выбесило, что он постоянно рядом, и я сказал, чтобы он выметался обратно в свои командировки. … — Хибари-сан, ты чего? Он же был рядом с тобой — почему ты его выгнал? — Потому что меня бесит, когда рядом постоянно кто-то крутится. Особенно если этот кто-то с частотой раз в пять минут сокрушается, какой же я неласковый и неулыбчивый. Тсуна застыла с палочками в руках. — Кстати… — медленно начала она. — В последнее время ты очень даже улыбчивый… и гораздо более ласковый по сравнению с прежним собой. — И не говори — отвратительный всё-таки побочный эффект у этих колец. «Ну всё, Реборн, вот тебе и пизда». — Это не эффект колец. — Тсуна подцепила палочками последний кусочек омлета. — Знаешь, я спрашивала Реборна потом, и он сказал, что слукавил немного. Да, кольца влияют на нас, но они просто раскрывают то, чем мы являемся на самом деле. Они типа этот… катилизитор. — Катализатор. — Да, вот это. Короче, если мы как-то меняемся, то это только потому, что мы сами этого хотим. А кольца просто слегка помогают. — Хомячок… ты это сейчас серьёзно? — А мне-то зачем врать? Особенно учитывая, что Реборн далеко, а я здесь, и тебе куда легче будет сорвать свою злость на мне, чем на нём. — Я не собираюсь срываться на тебе. — Вот видишь — ты меняешься. Сам. … — Но пару клочков шерсти тебе вырвать не помешает. Тсуна порывисто встала с тарелкой в руках. — Пойду помою. — Хотя нет, пусть их лучше тебе малыш вырвет — после того как я расскажу ему, кто его сдал. — Ой, Хибари-сан! Да я его сдала только потому, что он за моей спиной меня тебе на ночь отдал! — То есть если бы не это, ты бы не призналась, что он мне соврал? — Конечно, не призналась бы: это же Реборн! Хибари рассмеялся. — Однако у вас очень близкие отношения, хомячок. — У вас, по ходу, ближе. — Вряд ли. — Он улыбнулся почти грустно. — Но причины на то есть. Тсуна не стала выяснять, что Хибари имел в виду. Вместо этого она просто тихонечко помыла за собой посуду, а потом сходила на второй этаж за своими вещами. Хибари всё это время в задумчивости просидел на кухне, и Тсуна, посмотрев на него в очередной раз, мысленно засмеялась как сумасшедшая: а ведь ещё полгода назад она дико боялась этого человека! А теперь поди ж ты — он обнимает её, спит с ней в одной постели, целует в губы. «Он очень сильный и опасный человек. Но я его больше не боюсь». — Что смотришь? Хибари сидел, поставив локти на стол и оперевшись подбородком о сцепленные пальцы. Тсуна наклонилась слегка и поцеловала его в лоб. — Отвези меня домой. Уже пора. Он отвернулся. — А жаль. Да. Может быть.