Interstate 40

Долина Смерти далеко не самое популярное место по ночам. Днём же, когда кровавое солнце выжигает всё вокруг на многие мили вперёд, она полностью оправдывает своё название. Вдоль обочины бегущей в бесконечность дороги шла девушка. Палящий зной, подпало-бурая равнина куда не бросишь взгляд, испещренная трещинами, будто покрытая песчаной коростой. Куцые кустарники-колючки, редкие пятна зелени саксаулов да полынь, непонятно как выживающие на этой проклятой земле — вот и вся флора. Фауна тоже не блещет разнообразием, но с представителями её идти на близкий контакт нет большого желания. От укусов скорпиона или птицееда, конечно, можно спастись, вот только ближайшая больница в восьмидесяти милях отсюда. Подохнешь от интоксикации быстрее, чем успеешь сказать "Алоха". Живо представив собственный раздувшийся сизый труп и передернувшись от омерзения, она пинает сапогом сухой ком земли, который разлетается на части в полёте, забив ноздри и гортань пылью. Пересохшее горло першит ещё сильнее, вызвав приступ раздирающего кашля. Согнувшись пополам и схватившись за живот, в попытке выкашлять собственные лёгкие, странница долго давится застрявшим воздухом. Нещадное светило, кажется, пытается сварить вкрутую, опаляя каждый неприкрытый участок тела, а липкий, солёный пот — единственная влага в организме. Даже по венам её бежит не кровь, а тягучая патока. Она сбрасывает рюкзак, бросая его рядом и роняет зад прямиком на раскалённый асфальт. Напряженно и долго всматривается в линию горизонта. Она расплывается в мареве полудня и кажется далекой и бесконечно недоступной. Сюрреалистические пейзажи в духе Дали, кричащий над головой стервятник, ждущий пока добыча сама себя загонит, чтобы полакомиться теплой мертвечиной. Мать вашу, как кадр из бюджетного вестерна. Поднявшийся ветер не приносит облегчения. Именно он — горячий сухой ветер пустыни — первое, что встречает тебя в долине. Он и последнее, что провожает. Сопровождает повсюду, если решился ступить на эти земли. Этот особенный, плотный, знойный воздух будто окутывает, высушивает из сознания все мысли и желания. Путница устало растирает напряженные мышцы шеи, на которой сизым синяком отпечатался след мужской пятерни. Очередной умник, решивший, что может сунуть свой сморщенный стручок в любую дырку просто потому, что подобрал девушку на обочине. Ублюдок. Путешествие автостопом больше не кажется хорошей идеей. Позади четыре тысячи километров, две недели в пути и пара-тройка неадекватных историй. До пункта назначения всего день пути, но она пешая, посреди пустыни и сил идти дальше уже нет. Кровавые мозоли на ногах заставляют сцепив зубы снять сапоги, благо, гладкая кожа старых добрых казаков позволяет это сделать с минимальными потерями. Всё не так уж плохо, бактерицидный пластырь выручает. Сквозь мираж медленно, дразнясь, проступают очертания острых зубцов гор, раскинувшихся на краю пустыни. За ними — граница штата. За ними — спасение и океанский бриз. Странно. Неужели действительно смогла преодолела пешком такое расстояние? Трудно поверить. Около часа проходит в полусознательном состоянии. Изредка разлепляя тяжелые веки, девушка осматривается вокруг, видит, что ничего не изменилось, и, натянув шляпу пониже, пряча глаза, снова проваливается в дрёму. Как компьютер с низким зарядом с режиме ожидания. Ей даже что-то снится. Поэтому, когда до слуха доносится тихий рокот — ему не придают особого значения, списав всё на усталость и слуховые галлюцинации. Но, звук нарастает, обретает мощь и дрожь земли вибрацией отдаёт в тело. Машина! Вскочив на ноги, отряхивает налипший на тунику песок. Вытягивает левую руку с поднятым вверх пальцем, надеясь, что хоть в этот раз это не очередной дальнобойщик с больными сексуальными фантазиями. Чёрная точка на горизонте постепенно увеличивается в размерах, рычащий звук мотора бежит впереди авто и усиливает нетерпение. Вынырнув на гребне дорожной волны, массивный внедорожник стремительно пересекает Долину. Пританцовывает на месте в ожидании. Внушительная морда машины ловит капотом солнечный лучи и рикошетит их как зайчики, от которых слезятся глаза. Заприметив на обочине человека, она медленно снижает скорость, а девица тщетно пытается рассмотреть лицо водителя, чтобы хотя бы визуально оценить риски. Шипованые шины с дорогими крутящимися дисками поднимают облако пыли, но в этот раз нижняя часть лица предусмотрительно прячется под полоской банданы, ещё хранящей аромат духов. Затормозив чуть впереди, внедорожник останавливается, зазывно мигая поворотниками. Мысленно замолвив словечко у Будды, Иисуса и прочих богов, в существование которых не верится в обычное время, она хватает с земли увесистый рюкзак, спешно ковыляя навстречу. Тянет ручку двери и, едва почувствовав тугой толчок прохладного воздуха из салона, выдыхает: — Предупреждаю: у меня СПИД. — Класс, как раз искал кого-нибудь, кто подружится с моим триппером, — с водительского сиденья, белозубо улыбаясь, на нее смотрит загорелый мужчина. *** Ладно, чувство юмора есть, значит, не всё потеряно. К тому же водитель и тачка выглядят респектабельно, не думаю, что такого заинтересует девчонка, застрявшая в пустыне и не принимавшая душ уже два дня. — Куда держишь путь? — А куда тебе нужно? — Для начала — до границы штата. А дальше как пойдёт. В Сан-Диего, в идеале. Но денег у меня нет. — Значит, нам по пути. Прыгай, — мужчина жестом приглашает сесть и я ломаюсь совсем недолго, бросая ношу на второй ряд. Едва сдерживаю стон удовольствия, чувствуя как приятная прохлада лощеного сиденья передаётся телу. Водитель понимающе хмыкает, прибавив аэро-обдув и на мою сторону. Буркнув что-то вроде "спасибо", жмусь к противоположной от него стороне, уставившись в безрадостный пейзаж за окном. Тонированная поверхность стекла, бликуя, отражает наши фигуры. Я, внешне расслабленная, но собранная внутри, из-под полей стетсона* рассматриваю человека, практически спасшего меня от смерти. Глаза скрывают очки-авиаторы, подбородок и щёки — некогда небрежная щетина, плавно переросшая в не менее небрежную, чуть курчавую бороду. Тёмно-каштановые волосы едва выглядывают из-под козырька бейсболки "Red Wings". Крепкое тело не обременено большим количеством одежды, что в такую жару и не удивительно. А широкие штаны, белая футболка и такого же цвета кроссовки ярко контрастируют с его смуглой кожей. Одежда внешне простая, но выглядит дорого, а пара неприметных поначалу золотых браслетов на широком запястье подтверждают догадки. Моё отражение хлопает выгоревшими на солнце ресницами и сдувает прядь золотистых волос с веснушчатого носа. Он шелушится от трюфельного загара, как и плечи и к тому же жутко чешется. — Так какие дела у тебя на побережье? — неопределенно повожу плечами. Не люблю трепаться. Незнакомца это не останавливает, видимо, он совсем не против превратить диалог в монолог: — Дай угадаю. Начинающая актриса? Или певица, да? Вздрагиваю. Неужели мои желания настолько банальны? Впрочем, не важно. Сейчас мечты второстепенны. Не они заставили пересечь пять штатов. — Не угадал. Буду шлюхой. Мужчина прячет лукавую улыбку в бороде, прижав подбородок к груди. — Рационально. Актрис полно, а шл...кхм...куртизанки всегда при работе. Так как говоришь тебя зовут? — Джессика. Ну, или какие там имена себе придумывают в таком случае? — Тогда я буду м-м-м... Джимом, — протягивает ладонь, не отрываясь от дороги. Она крепкая, шершавая, с застарелыми мозолями на подушечках пальцев. Рука работяги. Осторожно пожимаю, чувствуя исходящий от мужчины жар. Джим не очень высокий, но широкоплечий и сильный. Тонкий хлопок не может скрыть бугрящихся мышц, а его предплечье как три моих. Эдакий боец WWE местного разлива, не доевший стероидов. Но от него веет уверенным спокойствием и мне отчего-то совсем не страшно. Хотя не страшно мне скорее из-за спрятанного в голенище сапога ножа-бабочки. — Будем знакомы. Теперь Джим улыбается уже неприкрыто и, готова поклясться, глазеет на меня сквозь линзы солнечных очков. Новый знакомый поочередно подбрасывает пару тем для разговора, как поленья в костёр. Но они не находят ответа и так и повисают в тяжелом воздухе раскочегарившегося дня. Тогда он начинает болтать в одиночку обо всём на свете, пытаясь заразить своим настроением. Я слушаю его внимательно, настороженно, с неким эстетическим удовольствием вслушиваясь в речь человека, словарный запас которого выгодно отличает его от всех тех попутчиком, с кем пришлось делить один салон на протяжении последних дней. Диких зверей тоже часто успокаивают голосом. Животное на уровне инстинктов понимает и чувствует малейшие изменения. Так было и со мной. В его голосе были какие-то незримые нотки доброжелательности, а текучее, мягко обволакивающее произношение выдавали в нём калифорнийца. Джим много говорит о музыке, и слова рождаются на свет в одном ритме с невидимой мелодией, что выстукивают его пальцы по обивке руля. Сморенная жарой и завороженная этим танцем голоса и музыки, я не замечаю, как начинаю молча кивать в ответ. Стрелка спидометра маятником качается из стороны в сторону от цифры 60, будто поддавшись общей обстановке. Спустя четыре песни и пять неотвеченных вопросов, собеседник притормаживает у обочины. Всем своим немалым корпусом развернувшись в мою сторону и стянув с горбатой переносицы, на которой красной нитью отпечатался след, очки, он хмурит брови и произносит: — Слушай, так не пойдёт. На борту моей малышки не действует правило "Gas grass or ass"* и денег я с тебя не беру. Но поговорить-то ты со мной можешь? Смотрю на него. И залипаю. Не знаю, что смущает больше. То ли то, что ресницы Джима, графитово-чёрные, длиннющие и пушистые, и рядом не стояли с моими выгоревшими и белёсыми. То ли то, что эти глаза цвета пряного капучино кажутся смутно знакомыми и я, как ни силюсь — не могу их вспомнить, загипнотизированная красотой и живостью. — Я пить хочу... — всё, что могу из себя выдавить, остатками слюны протаскиваю песчаный, царапающий горло ком вниз по гортани. Он удивлённо замолкает. И разражается громогласным хохотом, вытягиваясь ближе ко мне. "Чёрт" — думаю. "Сейчас он подумает, что я идиотка и выкинет из тачки" — напрягаюсь как тетива, шарахнувшись в угол между дверью и сиденьем, неосознанно преграждая путь к отступлению. Но мужчина, смех которого перешёл в негромкие смешки, выверенным движением дергает дверцу бардачка и из него, как манна небесная, мне на ноги падает алюминиевая банка колы, приятным холодом обжигая голые коленки. — Всего-то и проблем... пересохшая глотка. Вечно с вами, девушками, это случается в самый неподходящий момент. — шипучка щекочет нёбо и я неслышно фыркаю, напиваясь почти до икоты. Ну и шуточки у тебя, Джимми. — На заднем сиденье есть пару шоколадных батончиков и пачка чипсов, если ты голодна. Готов поделиться, если сыграешь. Проследив траекторию его взгляда, замечаю на полу свою губную гармошку. Видимо, выпала из кармана от резкого движения. Затёртый корпус из красного дерева давно рассохся и поблек. Некогда золочённые буквы наполовину стёрлись от времени. Сперва папа играл на ней нам колыбельные, затем и старшая сестра освоила гармонику. Теперь отца нет, Румер временно не может быть рядом, а эта вещица — то единственное дорогое, что осталось у странствующей фермерской девчонки. — Такой обмен мне по душе. — голос еще дерёт хрипотой и я подавляю подступающий кашель, громко сглотнув. Поднимаю с пола инструмент, ласково стирая с него большим пальцем отпечаток сапога. Слизываю солёную полоску пота над верхней губой. Апельсиновый диск солнца выжигает глаза, они чешутся от песка и света. Сиденье подо мной начинает подрагивать от заведенного вновь мотора и мы трогаемся с места. Начать играть не трудно, но я отчего-то медлю, растягивая удовольствие от эстетики момента. Мягко обхватив губами корпус, медленно веду кончиком языка по внутренним пластинам гармошки, по привычке отсчитав десять углублений. Примеряясь, тихо выдыхаю воздух и гармоника отвечает низким звуком, оставив на устах медный привкус металла. Мужчина рядом выключает бормочущее радио и я наигрываю мелодию известной каждому южанину песни о сельском пареньке Джимми. И к моему удивлению, Джим-это-не-моё-настоящее-имя затягивает слова хрипловатым басом, отбивая проигрыши по обивке руля: — Почему ты не хочешь вернуться домой, Джимми? Здесь зеленая трава и пасутся буйволы, и тебе пора бы повидаться со своими дядюшкой и тетушкой, Джимбо, — поёт он. — Это твоя последняя сигарета, Джимми. В долине Буффало ты должен держать нос по ветру, потому что все дороги ведут сюда. — голос у него низкий и приятный, хоть и не слишком музыкальный. Ему хочется подпеть. Мужчина тянет слова без позерства и смущения, не пытаясь вытянуть высокие ноты, переходя на шепот каждый раз, когда приходится это делать. Влажный кончик языка касается уголка губ, когда нужно вдохнуть воздуха для нового куплета. Ему действительно нравится эта песня и, когда я заканчиваю играть, он с теплой улыбкой кивает мне : — Наша с братом любимая песня, стойко ассоциирующаяся с детством и хипповыми посиделками маминых друзей. Южанка, значит? Техас? — примерившись к моим сапогам, шутит водитель. — Мимо, Теннесси. — Секс, виски, рок-н-ролл? — лукавый прищур заставляет улыбнуться. Каждый студент США хоть раз в своей загульной капмусной жизни отправлялся шумной компанией в мой родной штат, дабы сполна насладиться всеми красотами Мемфиса, гастролируя от поместья Элвиса Пресли к заводу "Джек Дэниэлс", а после — по практически официально легализованным публичным домам, славящимся местными красотками и лояльным отношением к несовершеннолетним. — В таком случае, мы практически соседи. Луизиана. — Можно забрать парня из Луизианы, но Луизиану из парня — никогда, да, Джим?