Interstate 40

Это кожаное сиденье от Лукавого, не иначе. Расплываюсь в нем, как мягкая карамель, с трудом удерживая тело в вертикальном положении. На фоне играет душещипательное кантри Блэйка Шелтона, воздух в салоне прохладен, свеж и не пытается выжечь тебе гортань как воздух за бортом. Ёлочка-пахучка пахнет почему-то кофе. После предыдущей вонючей кабины грузовика, я чувствую себя почти в королевских хоромах и не прочь была бы вздремнуть, но внутреннее напряжение посасывает под ложечкой и не даёт расслабиться. Иллюзий насчёт человечества я не испытываю уже давно, а потому в идеальность мужика по соседству верю слабо. В чём твой подвох? Ты топишь котят? Онанируешь в общественных местах? Любишь Джастина Бибера? — О чём думаешь? — о том, что ты раздражаешь меня своей наблюдательностью, вот о чём. Но вместо этого отвечаю: — О том, что за душ и бокал пива продала бы душу. И даже коллекцию бейсбольных карточек. — Готов выполнить оба желания за карточку Тая Кобба. — Детройт Тайгерс? Да за нее я готова убить. И я не шучу. Джим задорно подмигивает: — Смотри-ка, а точки соприкосновения всё же есть! А то я уже отчаялся было и решил, что ты сбежала от амишей или с необитаемого острова. Вспоминаю наше ранчо, от которого до ближайшего города двадцать пять миль, пьющую мать, постоянную череду "отчимов" и понимаю, что не так уж он и далёк от истины. — Ага. — Ну, завязывай, Джесс. Я уже растратил все свои запасы шуток и обаяния, а ты за пять часов пути сказала мне в общей сложности десяток фраз. Не помню, когда последний раз приходилось так напрягаться, чтобы разговорить девушку. — Обычно без прелюдий сразу едете к тебе? — Ну... почти, — его смех заражает и я искренне хохочу, запрокидывая голову. — По поводу твоих желаний, я, кстати, не шутил, — мельком глянув на пролетевший мимо указатель, Джим задумчиво вскинул глаза к потолку, а затем на спидометр, что-то считая в уме. — Минут через сорок будет заправка и мотель. Ты наверняка голодна. Пэгги печёт отличные пироги. Желудок, раздразненный горсткой солёного арахиса и колой, дребезжит внутри волнами под рокот мотора, издавая почти такие же звуки. Вот только в кармане у меня пара смятых двадцаток, на которые нам с Румер нужно будет прожить хотя бы пару дней, пока не подвернется хоть какая-то работа. Ладно, не впервой. Стащу что-нибудь из маркета на заправке. Интересно, как она там? Её обижали? Издевались? Хотя, зная Рум, с её бронетанковым характером и тяжёлыми кулаками, не завидую я той сучке, что её заденет. С ужасом понимаю, что за три года лицо сестры в сознании воспроизводится всё труднее, картинка нечеткая, как размытое фото на мыльницу. Ничего, сестрёнка, завтра встретимся. Моя очередь тебя оберегать. Джим не врёт. Через указанное время наше авто сворачивает с трассы и вкусно хрустит шинами по мелкой гальке в направлении захирелого гостиничного комплекса "Мотель Бо", притаившегося за новехонькой заправкой и стоянкой дальнобойщиков. При виде последних меня слегка мутит от ещё свежих воспоминаний. Рука непроизвольно тянется к шее, ощупывая уже пожелтевшие синяки. Мне здесь определённо не нравится. Неправильно истолковав мой жест, попутчик участливо бормочет, не отрывая внимательного взгляда от дороги, выискивая свободное место: — Хочется пить? — Да. И желательно чего покрепче. Прихватив из салона ключи и бумажник, Джимми покидает салон. Невольно засматриваюсь на его мягкий, кошачий шаг и необычную татуировку карты мира на красивой смуглой спине, как раз на уровне шейного позвонка. Прихватив рюкзак, уверенным шагом стучу каблуками сапог по выщербленному асфальту в сторону заправки. Лощённая кожа обуви липнет к влажным от пота икрам: — Эй, блонди, кафе в другой стороне! — Я знаю, кэп. Но сперва душ. Законопослушные граждане не зря платят налоги. На таких вот рафинированных клочках цивилизации, посреди длинных и жутко однотипных федеральных трасс, маленькие, но всё же блага существуют. Купив на кассе за пятьдесят центов жетон, взамен ты получаешь полноценную уборную, душ, умывальник и даже фен. Пусть и не всегда работающий. Сделано это всё для бедолаг-водителей, которые как муравьи таскают многотонные грузы на траках из одного конца страны в другой. Для вездесущих семей, увешанных целым выводком детей, колесящих на своих кредитных минивенах по кэмпингам и национальным паркам. Ну, и для таких как я, конечно. — Ты собралась принимать душ там? — ну и рожа у тебя, изнеженный засранец. Можно подумать, я собралась прыгать в бассейн к аллигаторам. — А что тебя смущает? — иду спиной вперёд, задиристо дёрнув подбородком. — Боишься, что помимо СПИДа подхвачу ещё какую-нибудь дрянь? Или ужасаешься общественных мест, омывая свою белую задницу исключительно молочными ваннами? — Пигалица, — белозубо скалится, показав мне фак. — Вот залетишь от душа, который лапали сотни волосатых лап — тогда и вспомнишь дядюшку Ш... кхм... Джима. — М-м-м... Волосатые лапы... Всё как я люблю! Дядюшка Джим, закажи поесть! В кафе по-провинциальному уютно и, несмотря на удалённость от города, многолюдно. Жёлто-голубые ромбовидные плитки на полу стерты множеством подошв, но надраены до почти зеркального блеска. На окнах — цветастые занавески в стиле псевдо-прованс и искусственные цветы в ярких горшках. Чистые столы, скатерти, уже повидавшие виды, но свежие и накрахмаленные. Везде чувствуется женская рука, с нежностью и любовью облагораживающая это Богом забытое место на отшибе пустыни. Здесь нет спешки. Все везде уже успели и теперь неспешно ужинают и потягивают кофе, негромко переговариваясь под песни Roxette, что с трещанием выдавливает из своего нутра древний музыкальный аппарат. Такие забегаловки — олицетворение периферийной Америки, гордость нации, совсем как кантри, раздутый до непомерных размеров патриотизм и хваленая американская демократия. Хочется запомнить эту мысль, додумать после, но на голодный желудок думается плохо. Раздразненное запахами обоняние посылает импульсы в мозг и рот заполняется слюной, сводя желудок новым спазмом. Мой провожатый обнаруживается в самом конце зала. А Джим не так прост, как кажется. Место, по крайней мере, выбрал с толком. Расположился в самом темном углу, там, куда не достают солнечные лучи, в противоположном конце от музыкального аппарата. Капающий мутными слезами кондиционер, спрятавшийся под продольной потолочной балкой, приятно обдувает, но не морозит. Кухня в паре шагов, широкий обзор зала. Даже если хотела бы — лучше укрытия бы не нашла. — Я думал, ты решила от меня сбежать, — лениво откинувшись на спинку обтянутой вельветом скамьи, Джимми жестом приглашает присесть. — И отказаться от бесплатного ужина? — натурально изобразив ужас, повеселив этим собеседника, плюхаюсь напротив, бросив тяжелый рюкзак рядом. Последний предательски зашелестел ворованной из магазина провизией. Стол ломится от угощений, простой, но сытной еды. Горячие булочки, яичница, горка жареного бекона, хрустящий картофель, обильно сдобренные кленовым сиропом блины. Не размениваясь на хорошие манеры, я с жадностью набрасываюсь на еду, ловко орудуя вилкой и ножом. Джимбо же, забросив ногу на ногу, лишь вальяжно цедит кофе, с непонятной полуулыбкой неприкрыто и внимательно рассматривая меня, как чудную зверушку. — Фто-о-о-о? — с усилием заставляю себя оторваться от трапезы, набив полный рот еды. Вкуснее, кажется, ничего в жизни не ела! — Ты решишь, что я озабоченный маньяк, если я скажу, что с аппетитом ужинающая девушка — это безумно сексуально? — Решу, — утвердительно трясу головой, запихивая в рот очередную порцию бекона. — Тогда я этого не говорил, — поднимая руки в извинении отвечает он. — А что, твои многочисленные подруги больше по части нектара и цветочной пыльцы? — мне нравится подначивать попутчика. Сам того не осознавая, своим мирным нравом он с каждой секундой располагает к себе всё больше и бьющееся внутри беспокойство утихает вместе с чувством голода. Сытой мне мир уже не кажется таким воинственным и опасным. За окном медленно темнеет и долгий день уносит с собой адский зной, чтобы завтра с новой силой обрушить его на эти выжженные земли. Но завтра нас здесь уже не будет. — Многочисленные? Откуда такие выводы? — цокает языком. — Ты сам знаешь, что это так. Не заставляй меня делать тебе комплименты. Ужин, конечно, шикарен, но не настолько, — отодвигаю в сторону пустую тарелку, запустив в мужчину смятой салфеткой. Он словно и не замечает её, но в последний момент лениво ловит клочок бумаги широкой ладонью, перенаправив в урну, стоящую метрах в трех. Задравшийся рукав футболки обнажает мускулистое плечо и ещё одну странную татуировку. Размытые пятна акварели сине-красно-жёлтых оттенков, округлые, отдаленно напоминающие сферы планет а поверх них черные, пунктиром прочерченные точки и тире. Трёхочковый. В глазах пляшут лукавые искорки. — Уж комплимент-то я заслужил!— шутливая словесная баталия нравится нам обоим. Фехтуя словами, как острой рапирой, мы таким необычным способом стираем стену недоверия. Не слишком, впрочем, влезая в личное, предпочтя остаться за масками безликих попутчиков. — Ты, друг мой Джимбо, заслужил большое человеческое "спасибо" и плюсик в карму за то, что спас умирающую от голода девушку, — "умирающая от голода девушка" уже почти не может дышать, набив живот до отказа, но всё равно с завидным упорством продолжает запихивать в себя румяные блины. Кто знает, как скоро мне удастся снова так вкусно поесть. Выразительно фыркнув и закатив глаза, Джимми, словно повинуясь внутреннему порыву или блажи, резко подается вперёд. Мои движения срабатывают на автомате и, испуганно отпрянув, я правой рукой хватаюсь за влажную после душа полоску банданы на шее, левой ладонью потянувшись к защите в голенище сапога. Видимо, в моих зрачках зеркалит дикий страх и улыбка сползает с лица мужчины, сменившись крайней озабоченностью такой реакцией. Но он поступает мудро. Не делая резких движений, чтобы не пугать снова, продолжает вытягивать руку к моему лицу, тихо шепча: — Джесс... Эй, Джесс... Я не обижу. Кленовый сироп. На твоей сытой мордашке всего лишь остался кленовый сироп. Я уберу? — большой палец замирает в паре миллиметров от дрожащих губ, ожидая ответа. Я вижу на подушечке его мелкие царапинки, заусеницы и борозды так чётко, что в глазах начинают плясать серые мошки. Испуганное сердце тарабанит где-то в горле сигнал "SOS". Но я утвердительно киваю, стараясь отогнать пугающие воспоминания из прошлого, проступающие кровавыми разводами на белоснежном полотне моей памяти. В горле стоит предательский ком. Джим улыбается тепло, но натянуто, как после заморозки, пытаясь считать в глазах причину паники. Медленно, трепетно стирает застывший янтарной каплей в уголке губ сироп. Осторожно заправляет прядь волос за ухо. Злато-карий омут его сверкающих глаз гипнотизирует и успокаивает одновременно, даря непонятное спокойствие. Я даже не сопротивляюсь, когда он убирает мою охватывающую горло ладонь и тянет треугольник ткани вниз, обнажая уродливые синяки в виде мужской пятерни. — Твою мать... Выдыхает сквозь сжатые зубы и взгляд его темнеет, становится жестким и разъяренным. Отодвигается. Натужно выдыхает, проведя рукой по лицу, словно снимая паутину. Ладони сжимаются в кулаки. Два плюс два складываются в его неглупой голове. А я смотрю на него, оставаясь неподвижной и жалею не о том, что огромным жирный боров пытался залезть мне в трусы, а о том, что это расстроило моего нового знакомого, лишив возможности любоваться хитрыми чертятами глубокого его омута. — Ты запомнила его? Запомнила номера? — пытаясь сдержать приступ гнева, мой попутчик беспорядочно и рассеянно шарит по карманам, ища пачку сигарет. Ах, Джимми-Джимми. Я бы много отдала, что бы забыть. Он не первый на моем пути, кто не гнушается юной плоти, без оглядки на мораль. Но что может дать странствующая фермерская девчонка? У меня есть лишь старая губная гармошка, да и за ту много не выручить. — Нет. Не запомнила, — вру не ему. Вру себе. Я не хочу об этом говорить, не хочу рассказывать о том, что еще долго будет приходить в кошмарах. Поэтому пытаюсь улыбаться, вложив в это весь свой немалый актёрский талант. Джимбо вздыхает. Не верит. — Я сейчас покурю и вернусь. Ты со мной? — Нет, я не курю. Это все равно не спасает, думаешь, я не пробовала? — Тогда я скоро, ладно? — Ладно.