Стирая ластиком старые пометки в книжках

Маринетт вот так просто сидит на парте Адриана Агреста и листает тонкую, старую, потрепанную книгу с сонетами Шекспира, на полях полностью исписанную простым карандашом. Ее ноги бесстыже растянуты по всей длине парты, а в глазах сверкает ей самой непонятное волнение. «Ее глаза лазурного, необыкновенно-голубого цвета. Узкие, не такие, как у обычных парижан. Возможно, полукровка.» Такой знакомый, косой и слишком аккуратный почерк буквально въедается в глаза. Адриан случайно роняет эту гребаную, совсем-немножко-личную книжку и не замечает этого, идет дальше. Маринетт собирается ее вернуть ему, но та лежит раскрытой на полу, и Дюпэн-Чэн вчитывается в каждое слово. Словно забываясь, поднимает книгу и усаживается на парту, не отрывая взгляда от ранее пустых полей, сейчас исписанных карандашом в любых свободных местах. «Когда она улыбается, у нее на одной щеке проявляется маленькая, почти незаметная ямочка. Такая милая и пленительная, что ее хочется крепко поцеловать.» Почерк становится немного резче, небрежнее, словно карандаш дрожит в руках у писавшего. Маринетт почему-то не обращает внимания на маленьких божьих коровок и котят, пририсованных как-бы-невзначай. Тонкие, исколотые иглой пальцы судорожно сжимают книгу в плотной черной обложке. Маринетт не понимает, почему так неожиданно не хватает воздуха, будто эти листы, исписанные черным грифелем, вытягивают весь кислород из легких. Только губы подрагивают, пытаясь выкроить счастливую улыбку. Такую неожиданную, пораженную, изумленную, но счастливую. «Иногда она неосознанно прикусывает пухлые губы, которые самому хочется искусать до крови. В такие моменты она обычно прикрывает глаза, а потом облизывает место укуса.» Маринетт по привычке закусывает нижнюю губу и тут же одергивает себя, невольно краснея, словно эти пронзительные зеленые глаза внимательно наблюдают за ее реакцией со страниц полу-дневника. Скрипит дверь, отворяясь, и в класс спешно, обшаривая глазами все возможные и невозможные поверхности, вбегает Адриан Агрест. Маринетт слегка щурится и прожигает парня своим я-все-знаю-даже-не-пытайся-увиливать-взглядом. Адриан смущается, отчаянно краснеет и нерешительно мнется, словно боясь забрать вещь, вообще-то принадлежащую именно ему. Взгляд Дюпэн-Чэн падает на одну из еще не прочитанных пометок, и глаза в изумлении слишком широко распахиваются. Будто она и не полукровка вовсе, становятся таких размеров, как у истинных, коренных парижанок. «Иногда мне слишком хочется узнать ее гражданскую личность, но я дал ей обещание. Я уважаю желание своей Леди.» Большим пальцем она неосознанно поглаживает последнее слово, и воспаленный мозг медленно посещает догадка. Маринетт отчаянно жмурится, пытаясь свести безумную мысль, невольно промелькнувшую, не веря в такую глупость. Распахивает глаза, смотрит на Адриана, и его загнанный взгляд будто бы подтверждает. — Своей Леди, — словно в забытье протягивает Маринетт, и Адриан до нелепости смущенно присаживается рядом на стул, ведь ее ноги занимают всю парту. Он густо краснеет, понимая, что прямо перед лицом находится отчаянно вздымающаяся грудь одноклассницы. Маринетт неожиданно пожимает плечами, словно принимая неожиданную истину, поворачивается к Агресту всем корпусом и, наклоняясь, невесомо целует во впадинку под ухом. Слова, недавно прочитанные на полях в книжке, навечно врезаются в глаза с внутренней стороны, не позволяя их свести, стереть, забыть, как сладостно-прекрасный сон. «Иногда, когда она перепрыгивает с крыши на крышу, я вижу, как в ее глазах мелькает отчаянное безумие потерянного человека, отчаявшегося человека. Точно такой же взгляд до становления Нуаром я часто наблюдал в зеркале. Мы с Леди одновременно так похожи и так ощутимо различаемся. Мне кажется, мы во всех смыслах созданы друг для друга.» Позже Адриан отчаянно пытается убрать надписи из книжки, краснея, но Маринетт издевательски усмехается. Она их уже буквально выучила наизусть и непременно будет цитировать при каждом удобном случае. Из сердца, как из книжки, такие пометки не сотрешь. Они там навсегда.