Вот вилка падает...

      — Мама, а где эта девочка, Инесс?       — Спи, Андрюшенька, спи. За ней Юлиана приехала и увезла ее.       — Мам, а ты не обратила внимания, что…       — Андрей, мне Виктор Григорьевич строго наказал с тобой не разговаривать еще два часа. Вот поспишь, отдохнешь, а потом и поговорим.       Ага, поспишь… отдохнешь… Как же… Дверь в палату распахнулась, словно ее ураганом с петель рвануло и в нее, не задерживаясь на пороге ни на мгновение, влетела Кира и бросилась к кровати мужа.       — Андрей, что случилось?       — Кирочка! Во-первых, здравствуй. Во-вторых, прекрати кричать, ему покой нужен.       — Здравствуйте, Маргарита Рудольфовна. Что с ним? — только тут Кира заметила свекровь и поморщилась.       — Давай-ка выйдем из палаты и поговорим, — шепотом сказала Марго, хотя и увидела, что от Кириных воплей сын проснулся, но раз делает вид, что спит, значит невестку лучше убрать из зоны непосредственной близости к Андрюше.       — Ба, а можно я с папой останусь? — спросил высокий стройный подросток лет шестнадцати, вошедший в палату отца вслед за матерью.       Маргарита расплылась в улыбке. Внука она обожала. Высокий, стройный, кареглазый, как две капли воды внешне похожий на Андрея внук, совершенно не походил характером ни на мать, ни на отца. Это был тихий, застенчивый мальчик, самым любимым развлечением которого было чтение медицинской энциклопедии. Он терпеть не мог весь этот отцовский и дедовский бизнес. Всю эту публичность и игру. Болезненно реагировал на фотографии матери и отца в прессе, понимая, что все это лишь видимость и показуха, что мама с папой только играют в благополучную любящую друг друга семейную пару. Глеб еще в детстве категорически отказался им подыгрывать и никогда не участвовал в «маскараде», как он это называл. А еще мальчик до спазма в горле, до колик в желудке боялся, что отцу в конце концов надоест эта их семейная «идиллия» с ежедневными скандалами и он от них с мамой уйдет.       Отца Глеб не просто любил, он его боготворил. За все. За то, что отец говорил с ним, как с равным, за то, что отец уважал его, за то, что когда он сказал папе, чтобы тот на него не рассчитывал, как на наследника в бизнесе, отец с пониманием отнесся к его, Глеба, интересам. А еще за то, что отец умеет любить. Столько лет любит какую-то некрасивую девушку и не отказывается от своей любви несмотря на все мамины скандалы. Нет, он с ней не встречается, это Глеб знает точно. Но он ее любит, столько лет любит — это вызывает уважение. Маму сын жалел, очень жалел. Каково это жить с человеком и знать, что он тебя не любит? Только зачем же она тогда выходила за папу замуж? Думала, что ее любви хватит на двоих? Наверное… да вот не хватило. Да и не любовь у мамы к отцу, это просто какое-то болезненное желание им обладать, и даже не для себя, а чтобы никому другому, точнее другой, не достался.       Глеб узнал, что такое любовь во втором классе. В их школу пришла новая девочка, отец у нее был военный и его перевели в Москву. Они, конечно, не могли платить за ту элитную школу, в которой учился Глеб, но девочка была настолько умна и талантлива, что за ее обучение заплатил какой-то меценат. Сразу до десятого класса заплатил.       Ее звали Елизавета, была она некрасива и плохо одета, и даже учительница не скрыла гримасы неприязни к ней, когда знакомила ее с классом. Понятно, что как только закончился первый урок и училка вышла за двери, все набросились на новенькую с насмешками и толчками. Особенно усердствовали девочки. До этого Глеб и не подозревал, что девчонки могут быть такими злыми, оказалось, что могут, и дальнейшие события подтвердили это.       Жданов-младший терпел издевательства над девочкой долго, ему даже показалось, что очень долго, целых семь-восемь минут, потом подошел к толпе, взял Лизу за руку и привел за свою парту.       — Будешь сидеть здесь, я Глеб Жданов, а ты?       — Лизавета Смирнова, — едва слышно прошептала девчушка, — зря ты пошел против класса, они тебе отомстят, а я уже привыкла, что меня никто не любит, — и благодарно посмотрела на него своими огромными карими глазищами поверх чиненых-перечиненных очков.       И все, он поплыл. Он и сам не мог понять, что с ним случилось, столько красивых и самых престижных девчонок в классе предлагали ему свою дружбу, а ему никто не был нужен. А за одну робкую улыбку этой смешной и страшненькой девочки он мог сорвать урок, он мог прыгнуть с моста, он все мог, только бы она улыбнулась.       — Давай будем дружить? — предложил Глеб своей новой знакомой. И сердце его рвануло вверх, куда-то под горло, когда она молча кивнула головой.       После уроков Глеб задержался в раздевалке, переодевал обувь, а когда он вышел в школьный двор, его Лизу уже успели побить и сидела она сейчас на земле, с порванными на колене колготками, с растрепанными косичками и… с ртом, испачканным землей. Лиза не плакала, она только обреченно вытирала рот и сплевывала землю, которую ее заставляли есть, она правда очень крепко сжала зубы, но что-то все-таки попало ей в рот.       Их дом был всего-то метрах в ста и Глеб потащил девочку к себе. Вот там он и уверился, что девочки более злы, чем мальчики. И о папиной любви там же узнал. И все благодаря Лизе.       — Мама, мамочка, — закричал Глеб еще с порога, — нам нужна твоя помощь.       Кира вышла в прихожую, увидела сына и пугало, которое стояло рядом с ним. Губы ее сразу вытянулись в ниточку.       — Глебушка, во-первых, воспитанные дети не кричат. А во-вторых, — мама сделала длинную паузу, словно решала как назвать девочку «кто» или «что», — ты где подобрал эту Пушкареву?       — Какую Пушкареву? Это Лиза Смирнова, моя одноклассница. Ее побили и порвали ей колготки. И нам теперь нужна твоя помощь.       Кира еще не успела ничего ответить, как Лизонька, пробормотав: — Мне пора домой, — скрылась за дверью их квартиры.       У Глеба тогда впервые была истерика, он кричал маме, что она злая, что так гостей не встречают, что девочке нужна была помощь, а мама повела себя, как люди не должны себя вести, и вообще, зачем мама обзывается. Это очень стыдно, обзываться на детей.       Кира сама была не рада, что так все получилось, никогда до этого сын не кричал, не истерил и не плакал.       — Сыночка, ну, что ты такое говоришь? Я никак не обзывала эту девочку.       — Не обзывала? А кто ее Пушкаревой обзывал? Не ты? Какая она тебе Пушкарева, у нее никакой пушки и вовсе нет.       — Что здесь происходит? — раздался спокойный, но строгий голос отца.       Мама сразу как-то побледнела, а Глеб бросился к папе и все ему рассказал. И про то, что к ним в класс пришла новенькая, и про то, что она очень умная, и про то, что ее все обижают потому, что она не такая, как они, и про то, что ее побили, и про то, что мама тоже обидела Лизоньку. И даже про то, что он влюбился. Но про это тихонько, только на ушко и только папе.       — А причем здесь Пушкарева?       — Мама обозвала Лизу Пушкаревой, — Глеб уже готовился заплакать, но папа сказал:       — Глеб, давай пять, ты сегодня поступил, как настоящий мужчина. Я просто горжусь тобой.       — Папа, я уже знаю, каким я буду врачом. Я буду пластическим хирургом, чтобы никто над некрасивыми не смеялся.       — И снова молодец, сын! Давай-ка мыть руки и за стол.       А вечером Глеб услышал, как мама кричала папе:       — Весь в тебя пошел, тоже крокодила в дом приволок, красивых девочек нашего круга ему мало? Да что же это за наказание такое? До каких пор она еще будет нас преследовать, крокодилица твоя.       Глеб, конечно, заткнул уши, но когда папа кричит, то это бесполезно, затыкай, не затыкай, все равно все услышишь. Так он услышал, что папа проклинает тот день, когда смирился с судьбой и женился на маме, что папа любил, любит и всегда будет любить Катю, что если мама еще раз посмеет открыть свой рот для того, чтобы оскорбить Катюшу, то он с ней просто разведется.       После этого мама успокоилась, а папа, наоборот, пошел пить свой коньяк. Глеб не любил, когда папа выпивает, а еще он испугался, что папа и правда разведется с мамой и тогда нужно будет выбирать с кем жить. А выбирать между папой и мамой Глебушка никак не хотел.       Он вышел в кухню, папа сидел на полу и держал в руке большой стакан с коньяком, но мальчик увидел, что папа поспешно вытирает глаза. Подошел и крепко-крепко его обнял.       — Папа, а кто такая Катюша?       — Девочка, над которой тоже все смеялись.       — И она была Пушкарева?       — Да, ты Жданов, она Пушкарева.       — А, так это фамилия?       — Да сынок.       — А ты ее очень любил и любишь, и будешь любить?       — Очень.       — А ты к ней уйдешь?       — Нет, мой хороший. Куда я от тебя уйду? Никуда!       — А где она сейчас?       — Я не знаю, мой маленький. Ты у меня умница, ты заступился за свою девочку. А я над своей смеялся, как все. И она мне этого не простила.       Глеб снова крепко обнял отца.       — Это потомУ, что ты был маленький и глупый?       — Нет, это потому, что я был большой, но дурной. Глеб, а знаешь, что мы с тобой сделаем? Мы твою Лизу на показ возьмем. У нас сейчас как раз выходит детская линия, и демонстрировать ее будут обычные девочки. Самые обычные. Но твоим одноклассницам туда дорога будет заказана, хотя некоторые ваши мамаши меня уже и просили взять их дочушек. Но мы возьмем только Лизу. Стилист над ней поработает, приоденем ее и на подиум. И прессу заставим фотографировать ее. А? Как тебе такая идея?       — Папка! Ты у меня самый лучший!       Лиза оказалась очень фотогенична, после показа и фото в прессе от нее все отстали, завидовали по черному, но задирать не решались. Глеб вытащил тогда счастливый билет, иначе кто бы сейчас гонял его по всем предметам и готовил к поступлению в медицинский. Кто бы сметал все на своем пути, если ее Глебушку кто-то обидеть вздумает? С кем бы он теперь целовался? А целуется Лизка отпадно.       И все это сделал папа, который лежит сейчас с закрытыми глазами на больничной койке и жизни его угрожает опасность. А может все же не в пластические хирурги пойти, а в кардио-хирурги, тем более, что Лизонька выросла и превратилась в красавицу. По крайней мере, в его глазах.       Да, а школу она закончила еще два года назад, теперь уже учится в университете, хоть и младше Глеба на целых два месяца…