Вот вилка падает...

      — Маман, я хошью, шьтобы ты рассказаля мне всю правда. Всю, бес секрэта. А тогда я буду дольго думать и рэшьять сама, кто мой папа, кто виноват, кто хорошьий, кто пляхой.       — Ты права, солнышко. Только когда обладаешь всей информацией, можно сделать какие-то выводы. Но всей информации нет и у меня. Я тоже знаю еще далеко не все. Боюсь, что нам придется дождаться выздоровления Андрея, чтобы можно было выслушать и его. И только тогда нам откроется полная картина. А пока в пазле не хватает частей.       — Маман, это все больтушька, скашьи, что знаешь.       — Инесс, какая ты у меня смешная, не болтушка, а болтовня.       — Хорошё, больтовня, так люшье.       — Так гораздо лучше. Ладно, доченька, бери мои сигареты, и иди в гостиную. Я сварю кофе и присоединюсь к тебе.       Инесс взяла пачку сигарет с кухонного стола, фыркнула и пошла в комнату.       Как ни странно, этой пагубной привычкой Катрин наградил Мишель. Еще там, в Египте, когда они познакомились. Это было на теплоходе, когда все вокруг смеялись, веселились, танцевали, а Катя стояла вжавшись в какие-то поручни и не знала куда себя девать. Подошел Мишель с бокалом красного вина. Бокал передал Катюше, а сам достал сигареты и закурил. Катя тогда спросила — зачем, ведь он же, вроде бы, не курит. Мишель сказал, что чувствует себя не очень уютно среди чужих людей, вот и курит, чтобы быть вроде как при деле. Катюша попросила у него сигарету, и с первой же затяжкой поняла, что ей нравится курить, и что курить она будет.       Инесс порицала мамино курение. Всегда боролась с этой ее привычкой, но ничего поделать не могла. Поэтому сейчас и промолчала, не тот момент был, чтобы обращать внимание на такие мелочи.       — Солнышко, тебе с корицей?       — Oui, maman, и бес молёка.       Катюша принесла кофе в комнату, одну чашечку протянула дочке, села с ногами в большое вольтеровское кресло, закурила и начала рассказ.       Она рассказывала о том, как пришла работать в «Зималетто», как влюбилась в Андрея, как стала его тенью… Даже такие постыдные вещи как то, что она покрывала Жданова, и, таким образом, чуть ли не помогала ему изменять невесте, Катюша утаивать не стала.       — Вот так началась вся эта история… — Катя низко опустила голову, не так-то просто рассказать собственному ребенку, что ты натворила в прошлом.       — Маман, но я могу тьебя понимать. Мадам Кира быля с тобой нехорошей! Она обижаля тебя, она дашье, как будет elle a volé?       — Она украла.       — Oui, она украля твою работу. И называля по плёхому. Ты не виновата, маман! Снаешь, мне мадам Кира совсем-совсем не пронравилясь.       — Инесс, давай не будем судить Киру. Ладно? Она сейчас в больнице. Не нужно ее осуждать.       — Oh, mon Dieu! Глеб сейшьас совсем один? Маман, мы дольшьны его забирать! Он маленький бить один.       — Инесс. Хватит меня перебивать, пожалуйста. Мне и так очень трудно все тебе рассказывать. Мы обязательно решим, что делать с Глебом, только чуть позже. Ладно? Может он совсем и не захочет жить с нами.       — Он сахотшьет, обясательно сахотшьет. Нушьно только посвонить папа, шьтобы он сняль дом побольшье.       — Тогда позвони Глебу и узнай его мнение, если он захочет жить с нами, то звони отцу, пусть снимает дом побольше, если он не будет против. И дай мне, в конце концов, рассказать тебе все. Ты думаешь, что это так просто, рассказывать о прошлом? Я ведь могу и потерять остатки храбрости.       — Хорошё, маман, я только са одну минутку все решью. Но сперва посвоню папа, если он против, не буду Глебу свонить.       — Ты мое любимое чудовище! И ты права.       Инесс отмахнулась от матери, набрала номер Мишеля и, затрещав как сорока, через минуту выключила мобильный. Снова набрала номер, только теперь уже Глеба. А еще через минуту выбросила вверх руку, что на ее языке означало «Yes».       — Мамочка, я готова слюшать дальшье.       И Катя рассказала дальше. Все-все, ничего не утаивая. Даже про двести долларов… И добавила, что Марго сказала, будто бы Андрей ничего не знал, будто бы все происходило за его спиной.       Давно уже по щекам и мамы, и дочки текли слезы, но они их не замечали. Только Инесс изредка хлюпала носом. В какой-то момент она пересела в кресло к матери, обняла ее.       — Oh, mon Dieu, maman! Бедненькая моя. А где сейтшьас этот Роман Дмитрыевитшь?       — Не знаю, солнышко. Я спрашивала у Глеба, но он сказал, что это имя у них в доме было под запретом.       — Да, маман, да! Глеб! Он мошьет расскасать отшьень много.       — И думать забудь! Мальчику и так сейчас трудно. Даже не начинай с ним этих разговоров! Не для этого ты его пригласила к нам!       — Откуда ты снаешь? Мошьет ему это тошье нушьно?       — Инесс! Я прошу тебя быть деликатной.       Зазвонил мобильный Катерины.       — Да, Мишель.       — Кати, мы с Юлей нашли большой дом. Сдается как раз на неделю, вместе с прислугой. Машину мы тоже арендовали. Так что собирайтесь, мы будем через час. Заберем вас и все поедем в новый дом.       — Тебе удалось уговорить Юлиану?       — Да, Кати! Она себе уже и комнату выбрала.       — Ну, слава Богу. Мишель, ты правда не против, чтобы Глеб пожил с нами? Или не смог отказать Инесс?       — Кэт, когда хорошо Инесс — хорошо и мне. А с ее родней мне так или иначе придется сосуществовать не в параллельных мирах. Это же брат моей девочки, как я могу быть против.       — Тебе неприятно, да? Иначе не говорил бы так много.       — Кати, давай я вначале познакомлюсь с мальчиком, а потом буду делать выводы. Собирайтесь.       Сердце сжалось, превратившись в маленькое печеное яблочко. Бедный Мишель. Сколько еще она будет его мучить?       Вечером она собралась к Андрею в больницу, и она понимает, что Мишель будет переживать, ревновать и мучиться. Да еще она собирается взять с собой Инесс. И от этого ему будет еще больнее.       Как жаль, что Юлиана разлюбила Мишеля. Они были бы такой чудесной парой. Если бы Юлька не разлюбила… Если бы Мишель ее полюбил…       Катя поймала себя на мысли, что она уже приняла решение, что она уже рассталась с мужем, только он об этом еще не знает. Или знает? Ведь он сам предложил раздельные спальни, и она понимает почему, понимает, как ему больно, но лечь с ним в одну постель она больше не может. Это словно предать Андрея. Бог мой, как все запуталось!       — Инесс, звонил Мишель, они с Юлианой нашли нам пристанище. Юлька согласилась пожить с нами. Собирай вещи, неряшка. Не успела прилететь, как уже все разбросала.       Девочка побежала в комнату, чтобы снова запихнуть в чемодан разбросаное, у дверей остановилась, развернулась, пошла к матери, присела перед ней на корточки и очень тихо, очень проникновенно спросила, заглядывая ей в глаза:       — Маман, ты папа больше не любишь? Или никогда не любила?..